Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 65

Дело дошло до управы.

Я не могла оставаться в стороне. Подала ходатайство, засвидетельствовала, что мальчик с детства в деле и знает мастерскую лучше многих родовитых купеческих сыновей. Нашлись и другие, кто встал на нашу сторону: вдовы, державшие лавки после войны, купцы новой закалки, Иван, мой муж и отец. Даже Дьяков не отказал, поставив своё имя под прошением.

Спор тянулся несколько месяцев. Но времена были уже иные. Государству нужны были руки, капиталы, доход и порядок, а не родословные. И закон встал на сторону Полины и её сына. Управа поворчала, да и вписала юношу в третью гильдию.

Скандал утих.

А через год никто его уже и не вспоминал. И не потому, что забыли, а потому что подобных случаев становилось всё больше. Город восстанавливался, промыслы множились, и если вдова держала дело крепко — мало кто решался вмешиваться. Купечество уже не могло жить по старым правилам, как ни старались некоторые их удержать.

Иногда я выхожу на крыльцо нового дома и смотрю вниз, на Яузу.

Там, где когда-то стоял наш первый каменный корпус, теперь школа, училище, небольшая библиотека и часовня. Всем этим хозяйством заведует Тимофей. Говорит он мало, делает много. Я иногда смотрю на него и думаю: как незаметно мальчик стал мужчиной.

На территории выросли два огромных корпуса на триста семьдесят рабочих и двести учеников. Оборот Дома Кузьминых в прошлом году достиг полумиллиона и продолжает расти.

Теперь у нас есть приёмный покой. Сначала это была лишь комнатка с койкой да сундуком с бинтами, потом две, а потом лекарь стал приезжать регулярно. Когда открыли больницу и родильный покой, многие качали головой:

— Купчихе заняться нечем.

А когда первая женщина родила крепкого мальчика — разговоры поутихли.

Есть и небольшая богадельня для безсемейных стариков и тяжело больных.

В этом году Иван открыл лавку в Зеркальном ряду и собирается устроить кашемировую фабрику в Пресненской части на сто рабочих и пятьдесят учеников. Землю под его проект мы скупали постепенно: сначала двор, потом пустырь и старый склад. Иван уже прикидывает, где ставить новый корпус.

Он давно уже хозяин в полную силу. Купцы из Твери и Костромы пишут ему напрямую. На Нижегородскую ярмарку он ездит сам, с Марьей.

Марью теперь не узнать. Куда только делась та самая скромная девочка с лентами в волосах. Сейчас наша красавица представляет Дом Кузьминых на выставках и говорит с купцами на равных. Голос у неё звонкий, речь уверенная, взгляд полон огня. Она знает цену каждому узору и каждому аршину.

Савелий по-прежнему изобретает без устали. Иногда мне кажется, он о будущем понимает больше, чем я. Наша мануфактура для него — словно бесконечная мастерская изобретательства. Зато людям от его выдумок легче работается — и это главное.

Я всё реже вмешиваюсь в производство.

Дело живёт без моего ежедневного надзора.

Муж построил нам дом на участке земли что подарил когда-то отец. Он и детям построил — каждому своё гнездо.

Меня не раз звали купчихи первой гильдии в благотворительные общества. Я бывала там. Всё чинно, красиво, с речами и музыкой. Но на приёмы и угощения уходило столько, что до нуждающихся доходили лишь крохи. Поэтому в деле благотворительности на семейном совете, мы решили действовать, так сказать, «частным порядком».

В неурожай открывали амбары и продавали хлеб своим людям по себестоимости, а тем, кому совсем туго, — в долг. В голодные месяцы закупали крупу и муку, раздавая бесплатно. После пожара давали лес и помогали отстраиваться.

Каждая девушка, выходя замуж, получала приданое — пусть скромное, но своё. Каждая мать — узелок для младенца: пелёнки, рубашечки, полотно. Рождество и большие праздники отмечали вместе — с чаем, пирогами, подарками детям и работникам.

Без шума и огласки. Просто потому, что можем себе это позволить.

Но самое главное в этом году… я снова жду ребёнка. Надеюсь, в этот раз будет сынок. Но муж обожает наших дочек и говорит, что я каждый раз обещаю, что будет сын, а получается дочка. И он этому рад.

И всё же наши дети приносят нам больше радости, чем все ярмарки, обороты и гильдии.

По вечерам я по-прежнему рисую. Линия тянется по бумаге — то смело, то осторожно, завивается, пересекается с другими, иногда ломается, но снова находит свой путь. И незаметно складывается в узор — из всего того, что было, и того, что ещё будет.

Бонус

Екатерина Ивановна Кузьмина

Шла я в тот день к мужу в сильном расстройстве и сердечной досаде. Детей одёрнула, чтоб под руку не лезли да не стенали. Я бы и одна сходила, да негоже замужней женщине без мужского сопровождения по таким местам шататься. Противные мальчишки тянули за подол, сопели, путались под ногами — только злили. Истинное наказание Господне. Розог на них не хватает, да Аксинья не велит пороть, твердит, что не повинны они в том, что на свет родились.

Думы мои были тяжёлые. Муж пьёт, с пивоварни доходу — с гулькин нос. Степан всё обещаниями кормит: вот-вот разбогатеем. А я по его милости в нужде живу. Отец… о нём и вспоминать не охота — одна обида на сердце. Уж сколько я терпела его опеку, была послушной дочерью. А как понадобилась мне сумма в сто двадцать рублей серебром, — так сразу и стал увиливать. Всё норовит помощь навязать, да с условием, чтоб под доглядом была. А зачем мне ещё один надсмотр в доме, коли и так Аксинья своей опекой изводит? Я бы её давно прогнала, да кто нынче за одну еду служить станет — всем жалованье подавай.

Шли мы дворами, чтоб соседям на глаза не попадаться: платье на мне было старое, затёртое, да и видеть никого не хотелось. А не пойти я не могла: в тот день на пивоварне жалованье выдавали, и был у меня на те деньги свой расчёт.

Один человек, мне весьма дорогой, подарил мне четыре томика «Тома Джонса, найденыша». История Софии — богатой, воспитанной наследницы, что отказалась от выгодного брака и, пройдя через лишения и пересуды, соединила судьбу с тем, кого любила, — глубоко запала мне в душу. Так же и я готова была связать жизнь с любимым — бедным, оклеветанным, но по сути благороднейших человеком из высшего общества, которому отец мой ни за что отказал от дома.

После прочтения книги уверовала я твёрдо: коли сердце велит — женщина имеет право на решимость. Письма к единственному для меня возвращались нераспечатанными, и я была уверена — это не случай, а чья-то злая воля. Родни ли моей, али его, я не знаю. Но я готова была ехать за ним хоть в ссылку, хоть на край света. Да только без денег такие дела не делаются.

Вот потому и шла я к мужу на околицу, к пивоваренным дворам. А там, как водится, грязь да помои под ногами. В дороге думала я только об одном: того, что возьму нынче, да того, что дома уже припасено, должно быть довольно. Соберу вещи и деньги и сброшу наконец с себя это невыносимое ярмо навязанного брака.

Не видела я, кто кинул гнилую капустину, да только упала она прямёхонько передо мной. Нога поехала, и я рухнула навзничь, крепко ударившись головой. В глазах помутилось, дух перехватило, и подумала я тогда: видно, конец мне пришёл.

Очнулась я от яркого белого света. Глаза защипало, в ушах стоял гул, не похожий ни на колокольный звон, ни на людской говор. Надо мной склонился человек, под голову мне что-то подкладывал, говорил быстро и уверенно, говором странным и непривычным.

Гляжу, а мужчина-то чистый, опрятный, будто из иного мира явился. Лицо гладко выбрито, кожа светлая, ухоженная — словно ни ветра не знала, ни палящего солнца. Волосы коротко острижены, аккуратно, не по-нашему, не по-купечески. Одет он был чудно: ткань тонкая, без привычных складок и швов, всё сидит ладно, точно по мерке шито, на заказ. Обувь на нём была мягкая, из кожи, без каблука и набоек.

И подумалось мне тогда, что не простой он мужик и не купец, а человек иного чина и иной земли. В нём было что-то благородное, породистое, будто с детства учили его держать себя иначе. Таких я прежде видала лишь на гравюрах да издали в московском Гостином дворе, когда приезжали заграничные господа в закрытых экипажах, держась особняком от купеческой толпы.