Империя (СИ) - Старый Денис - Страница 11

К моему огромному сожалению, гниение было далеко не единственной уязвимостью наших новых левиафанов. Извечная русская беда: они были построены из сыроватого леса, который сушился на архангельских ветрах всего-то полтора года. А то и меньше.

Да, это была ускоренная, вертикальная сушка. Я настоял на ней сразу же, как только у меня вообще дошли руки до лесозаготовок — аккурат после того эпичного возвращения из Крыма с угнанным французским линкором, ныне гордо именуемым «Россия». Тогда я, схватившись за голову, озаботился вопросом: а есть ли на Руси вообще сухой, строевой корабельный лес? Кто-нибудь его заготавливает впрок или рубят с корня и сразу в дело?

Оказалось, что робкие попытки заготавливать качественную древесину всё же были. Те же поморы и новгородцы, люди бывалые, порой предпочитали пользоваться выдержанным сухим лесом при строительстве своих кочей, которым предстояло ходить в суровых, но ограниченных походах. Или же в Нижнем Новгороде мастера, рубившие струги и гребные суда для долгого хождения по матушке-Волге, тоже знали толк в просушке.

Так что кое-какой лес был. И за один год нам, стиснув зубы и наплевав на условности, всё-таки удалось его высушить. Может, и не по идеальным европейским канонам, не высшего качества, но более-менее сносно. Здорово выручила вертикальная сушка и то, что бревна томились в специально выстроенных, отапливаемых, а еще и хитроумно продуваемых длинных сараях-сквозняках. В них попеременно сменялась банная жара и ледяной сквозняк. Как мне казалось, это варварское, на первый взгляд, чередование температур способствовало куда более быстрому и глубокому иссушению древесных волокон.

Так что первые русские линкоры… Да, конечно, их корпуса строили выписанные задорого иностранные мастера, но… Что было поистине удивительно для самих этих спесивых иностранцев — строили они их по нашим, русским, четким, выверенным чертежам!

Эти строящиеся линкоры были абсолютными систершипами того самого французского красавца-корабля, что мне так дерзко удалось угнать. О той неслыханной выходке до сих пор в европейских салонах и портовых тавернах ходило множество самых невероятных, обросших небылицами баек.

Но трех кораблей, разумеется, было ничтожно мало. Архангельская эскадра, которая сейчас состояла всего из одного фрегата и — в очень скором времени — трех линкоров, должна была еще совершить беспримерный, опаснейший переход. Ей предстояло пройти через суровые, штормовые воды Ледовитого океана, обогнуть коварный Скандинавский полуостров и лишь затем войти в Балтику.

Совершить тот отчаянный, фантастический маневр, который в иной реальности проделал Петр Великий — когда он велел прорубить в карельской тайге просеку и адскими усилиями, на руках, волоком дотащил боевые корабли из Архангельска прямиком в Финский залив, — на такое я пока не решался. Слишком велик был риск угробить драгоценные суда в болотах. Хотя я уже тайно послал двух башковитых немцев-инженеров, чтобы они вместе с нашими, русскими умельцами тщательно, на местности изучили этот гипотетический вариант «Осударевой дороги».

Было бы у нас сейчас налажено качественное производство стали, да хотя бы и в достатке дешевой меди, то можно было бы рискнуть: проложить сквозь тайгу временные рельсы и по ним вполне свободно, на катках, перетащить корабли в Финский залив. Но я сильно сомневался, что даже через год-другой у нашей зачаточной промышленности получится выдать нечто подобное в таких колоссальных объемах.

— Вот Бернарда Таннера и пошлем заключать перемирие со шведом! — безапелляционно подытожил затянувшийся разговор Петр Алексеевич, поднимаясь с трона.

— Государь… — поспешил я возразить, шагнув вперед, но осекся. По всему было видно, что молодой царь смертельно устал от этой боярской тягомотины, от бесконечных прений и душного воздуха палат. Он изволил идти на тренировку.

Эти экзерсисы с железом и саблей государь в последнее время не пропускал ни при каких обстоятельствах. В огромном, привезенном мной венецианском зеркале во весь рост он уже отчетливо видел результаты своих трудов: раздавшиеся плечи, бугрящиеся мышцы. Петр откровенно наслаждался собственной силой и статью, заражаясь чем-то вроде безобидного юношеского нарциссизма. И перечить ему в такие моменты было себе дороже.

Вот и выходило, что придется хитроумного Таннера в срочном порядке возвращать с полдороги. А ведь он уже, по моему тайному приказу, отправился далеко на русский юг, плести интриги.

Впрочем, человеку свойственно ошибаться. Хотя я искренне не видел ошибки в том задании, что наказал выполнить Таннеру там, в степях. На самом деле, таких изворотливых, прожженных дипломатов, как он, России бы сейчас не помешало хотя бы с пяток.

Нет, наши русские дьяки из Посольского приказа не глупы, отнюдь. Они более-менее знают политическую обстановку даже и в просвещенной Европе. Но они не знают нюансов и, главное, не думают хищными, циничными категориями самих европейцев. А без этого оказаться по-настоящему действенными, результативными дипломатами при западных дворах было практически невозможно.

И да… Таннер может сработать именно на севере.

Глава 5

Рига

18–22 февраля 1685 года.

Капитан Корнелиус Крюйс едва сдерживал торжествующую улыбку, пряча её в густых усах. Он уже успел тайно побывать в порту покоренной Риги и зорким, цепким взглядом опытного моряка оценить доставшиеся России трофеи. Главным сокровищем, безусловно, были парусные корабли — краса и гордость шведской короны, теперь безвольно покачивающиеся у причалов.

Крюйс усмехнулся своим мыслям. А ведь ещё совсем недавно он, подобно голодному волку, рыскал в холодных водах Балтики, искренне надеясь, что эти вымпелы покинут безопасную гавань. Он мечтал подловить их где-нибудь у острова Эзель, на самом выходе из узкого горла Рижского залива. Но, по всей видимости, шведы сочли выход в чистое море самоубийством.

Возможно, их дозорные даже разглядели сквозь хмарь те фрегаты, которыми командовал Крюйс — по сути, первый официальный русский капер на Балтике. Правда, каперский патент в его кармане был украшен не личной печатью государя, а сургучом Великого посольства. Впрочем, посольство обладало полномочиями абсолютными, равными царским.

А после Рижский залив и даже западнее Эзеля покрылся таким льдом, что ни один корабль не пройдет, ну если только не жечь много костров и не топить лед по фарватеру.

А теперь Крюйс сидел уже перед временным воеводой Риги.

— Как вы пробрались к Ратуше сквозь мои кордоны⁈ — прорычал сидящий за массивным дубовым столом генерал-майор Глебов.

Казалось, градоначальника Риги сейчас заботил исключительно этот вопрос, уязвляющий его полководческую гордость, а вовсе не то, что за наглец, назвавшийся русским адмиралом, стоит перед ним.

— О, да бросьте вы, герр генерал, — небрежно отмахнулся Крюйс, отвечая на добротном немецком, пока толмач торопливо переводил его слова. — Всё проще простого. Я сам нарядился в мундир преображенца, и лучших людей своих в них же обрядил. В суматохе на нас никто и не взглянул.

— А откуда у тебя, морская твоя душа, преображенские мундиры⁈ — Глебов начал стремительно наливаться дурной кровью.

— Господин Стрельчин дал, — невозмутимо ответил норвежец.

— Бум! — Тяжёлый, пудовый кулак Глебова с грохотом обрушился на столешницу, заставив подпрыгнуть чернильницу.

— Да Пресвятая ты Богородица! — взорвался Никита Данилович, брызжа слюной. — Да есть ли на этой земле хоть одна дыра, где не торчал бы нос этого Стрельчина⁈ Везде поспел, дьявол!

Норвежец на русской службе лишь флегматично пожал плечами, дождавшись перевода этой гневной тирады. Ему не было дела до сухопутных интриг.

— Хорошо, — тяжело выдохнул Глебов, беря себя в руки.

Он еще раз, с видимым скрипом, перечитал плотную грамоту. Подлинная государственная печать, выданная Великим посольством, размашистые подписи Прозоровского и всё того же вездесущего Стрельчина несколько остудили пыл генерала.