Империя (СИ) - Старый Денис - Страница 19

Солдаты с заряженными штуцерами только ждали моего приказа, чтобы начать методично отстреливать любых людей, которые бы посмели высунуться из юрт с оружием в руках. Стрелки грамотно расположились в траве и в складках местности на расстоянии примерно в четыре сотни шагов от крайних кибиток. Эта дистанция почти гарантированно не позволяла им попасть под ответный навесной обстрел ногайских лучников.

Да, с такого приличного расстояния даже очень опытному стрелку попасть в одиночную человеческую цель из нарезного ружья крайне сложно, хотя новая пуля долетает и всё еще сохраняет свою страшную пробивную силу. Поэтому из тысячи лучших стрелков, взятых в этот раз с собой, мы сформировали пятерки. Они собирались вести плотную, залпированную стрельбу сразу из пяти стволов по одной цели. И вот тогда — почти гарантированно! — можно было свалить врага даже с пятисот шагов. При условии, конечно, достаточной скученности неприятеля.

Убедившись, что кольцо замкнуто, я тронул поводья и выехал на коне вперед, остановившись метрах в трехстах от ближайших войлочных юрт. Нужно было поговорить, прежде чем начинать действовать.

Я был не один. Справа от меня, подавляя своими габаритами даже крупного строевого коня, возвышался Гора.

Тот самый бывший московский стрелец, а нынче — доверенный сотник царской личной стражи, чей своевременный переход на нашу сторону во время недавнего стрелецкого бунта сыграл немалую, если не сказать решающую, роль в окончательном надрыве морального духа бунтующих полков.

Сколько же он потом плакался мне, сколько просился, чтобы я забрал его к себе и позволил принимать участие в реальных, кровавых делах, а не торчать во дворце! Но Петр всё никак не хотел отпускать свою любимую «игрушку».

Нравилось молодому Петру Алексеевичу, что прямо за его спиной, словно грозная тень, постоянно бродит этот нечеловечески большой человек. Ростом в два метра десять сантиметров, а то и больше, косая сажень в могучих плечах, да еще и с таким тяжелым, вечно недовольным, рубленым лицом, от одного взгляда на которое все заморские послы и придворные инстинктивно шарахались к стенке.

Но в итоге Петр Алексеевич мою личную, настойчивую просьбу всё же принял. И теперь Гора на некоторое время побудет рядом со мной, в настоящем деле. В том числе я постараюсь его здесь, в полевых условиях, чуть плотнее подучить тому, как нужно правильно, по науке организовывать личную охрану первого лица государства. А то, как мне кажется, нынешняя петровская служба телохранителей сильна и эффективна только лишь за счет тех людей, которые тайно, негласно приставлены к нему и которые прошли жесткое обучение у меня в спецшколе.

Нет, я, конечно, не страдаю манией величия. Я не считаю себя всезнающим богом или каким-то демиургом, который единственный во всем свете может спасти Отечество или научить русского воина правильно воевать. Отнюдь.

Но многие специфические моменты безопасности, которые в моем родном времени вырабатывались годами, а то и веками, кровью и потом, по отношению к охраняемым первым лицам, — всё это я худо-бедно знал. И уже активно применял на практике, нарабатывая свои собственные уникальные методики и делая поправку на специфику, оружие и менталитет восемнадцатого века.

Некоторое время мы простояли на ветру несолоно хлебавши. Мы молча смотрели на то, как растревоженный муравейник, который сейчас представляло из себя зажатое в кольцо кочевье, хаотично шевелился.

Поначалу было совершенно не понять, что именно там делают люди. По логике вещей, они должны были бы оказывать нам хоть какое-то организованное сопротивление или хотя бы спешно вести подготовку к нему — седлать коней, вооружаться, строиться в лаву.

Но нет! В подзорную трубу я ясно видел, что большинство мечущихся между юртами мужчин как раз таки были без оружия. В панике бегали женщины в пестрых халатах, истерично что-то выкрикивали, прижимая к себе детей, и глухие отголоски этих высоких, гортанных волнений долетали по ветру даже до меня.

И только минут через сорок от крайних кибиток отделилась и медленно направилась в нашу сторону небольшая группа всадников.

Их тоже было пятеро. Как и нас.

— Хмурь брови, Гора. И всем своим видом показывай, что ты крайне недоволен тем, что эти люди вообще топчут землю, — не оборачиваясь, тихо приказал я гиганту.

И Гора немедленно стал делать то, что у него получалось лучше всего в жизни. Его лицо превратилось в каменную маску палача.

Вскоре кочевники подъехали ближе, и я смог разглядеть их лица.

Я с немалым удивлением отметил про себя, что нас выехали встречать вовсе не местные беи или беки. И даже не какая-либо ногайская знать в шелках и серебре. Судя по потертым кожаным доспехам и простому, рабочему оружию, это были обычные воины. Возможно, десятники или сотники, но точно не представители местной элиты, имеющие право говорить от имени всего стойбища.

Нас решили оскорбить? Или элита уже сбежала?

— Что нужно вам здесь? — спокойно, без тени страха спросил относительно молодой кочевник. Причем спросил он это на чистом русском языке, с едва заметным степным акцентом. — Я могу дать вам это.

— Ты говоришь на моем языке? — слегка прищурившись, спросил я его уже на ногайском, всем своим видом демонстрируя, что мы тоже не лыком шиты и готовы к сюрпризам.

Мы с моей женой Анной в свое время немного учили ногайский язык. Так, буквально сотню-другую самых ходовых фраз, чтобы иметь возможность вежливо приветствовать гостей, донести какую-то простую бытовую мысль или отдать короткий приказ слугам. Вряд ли этих знаний хватило бы, чтобы свободно говорить на нем в быту или вести философские споры. Однако я всегда придерживался того правила, что языки потенциальных союзников — и тем более врагов — знать жизненно необходимо. И так как в своей прошлой жизни я немного знал татарский, то здесь решил сделать упор на этот диалект, чтобы при случае иметь возможность говорить с крымцами и ногайцами на их родном наречии.

В дипломатии такой ход сразу же ставит любые переговоры совершенно в другой ракурс. Это особый, тонкий знак уважения. Как будто бы я с одной стороны почтительно поклонился степняку в пояс (чего я, как представитель русского государя, разумеется, никогда бы не стал делать физически), но с другой — проявил должное уважение по отношению к тем людям, кто еще считает себя непобежденным.

— Да, я немного говорю на твоем языке, бей, так как был рядом с тобой в долгих европейских походах, — учтиво склонив голову, сказал этот молодой парень.

Я еще раз, предельно внимательно уставился на него, пытаясь рассмотреть под скуфьей знакомые черты. Нет, совершенно не помню такого лица в своем лагере.

Но, с другой стороны, конный ногайский отряд всегда держался особняком, несколько в стороне от основных армейских сил во всех тех военных операциях, в которых ногайцы принимали участие рядом с нашими полками. Так что я мог знать в лицо разве что сотню личных нукеров Исмаил-бея да высших командиров ногайского отряда, но кого-то по чину ниже сотника или десятника — вряд ли. Слишком много лиц мелькало перед глазами на той войне.

— Меня зовут Азамбек, — представился кочевник. — Если дальше ты позволишь, Егор-бей, то я буду говорить на своем родном языке. Так как на твоем я могу случайно, по скудоумию, неправильно выразиться и тем самым смертельно обидеть тебя, — говорил парень не по годам веско и весьма учтиво.

Я бы даже сказал, что в этом простом с виду воине где-то глубоко внутри был скрыт очень неплохой, врожденный дипломат. По крайней мере, в лучших, изворотливых традициях восточного направления.

— Хорошо. У нас есть толмач, — кивнул я. — И ты прямо сейчас, Азамбек, должен рассказать мне прежде всего о том, почему вы так подло предали свое слово и зверски убили моего тестя, отца жены моей и деда сына моего? Почему вы вырезали людей, которые были до конца преданы России и русскому царю Петру Алексеевичу? — ледяным тоном спросил я.

На самом деле, по своей сути, это не был вопрос, требующий ответа. Можно было бесконечно долго рассуждать на тему «почему и как». Мои слова были скорее жесткой, ультимативной претензией, явным и неоспоримым оправданием того факта, почему именно мы сейчас находимся здесь, с оружием в руках. И почему мы будем безжалостно совершать те кровавые действия, которые я уже детально распланировал в своей голове.