Империя (СИ) - Старый Денис - Страница 25

И вот теперь, находясь в сердце Темрюка, в единственном относительно высоком каменном доме, я принимал новую ногайскую элиту.

Я находился в просторной мансарде, чьи узкие окна смотрели прямо на воды Керченского пролива. В комнате стояла звенящая, тяжелая тишина.

Я стоял у окна, заложив руки за спину, слушая, как в помещение, мягко шурша халатами и позвякивая оружием, входят приглашенные мурзы и беи. Я намеренно, более чем сознательно, не оборачивался.

Демонстрировал им свою спину. Это была выверенная толика ледяного неуважения. Я знал их. Не могу сказать про всех, но многие из тех, кто сейчас нервно переминался с ноги на ногу у меня за спиной, были по локоть замараны в том, что я называл бунтом против истинной, природной, данной от Бога власти. И сейчас они ждали моего слова, как удара топора.

Степные владыки сидели за длинным, наскоро сколоченным дубовым столом. Сидели на жестких деревянных лавках, тесно прижавшись друг к другу. Для этих гордых сынов вольного ветра, привыкших возлежать на шелковых коврах и парчовых подушках, подобная рассадка была не просто физически непривычной — это был еще один, тонко просчитанный мной элемент абсолютного унижения.

Они молчали. Девять наместников — именно так, на европейский манер, отныне будет называться утверждаемая мной должность администратора каждой отдельной ногайской орды. Девять пар темных, непроницаемых глаз тяжело прожигали мою спину, пока я продолжал вглядываться в свинцовые волны Керченского пролива, ожидая моего слова, как приговора.

— Все ли сформировали силы правопорядка? — бросил я в окно ровным, лишенным эмоций голосом.

Толмач, стоявший у дверей, тут же торопливо забубнил, переводя мои слова на гортанный ногайский. За спиной послышался приглушенный шелест халатов — степняки быстро, одними взглядами и едва заметными кивками, посовещались между собой.

— Все, отец хана, — с тщательно скрываемой покорностью ответил Азамбек, старший из присутствующих мурз.

— Условия мои вы знаете, — я по-прежнему не оборачивался, голос мой звучал как лязг железа по камню. — Вслед за силами правопорядка я потребую от вас выставить под мои знамена не менее пяти тысяч конных воинов. Исполнить неукоснительно.

Я сделал паузу, позволяя толмачу донести смысл, и нанес последний, самый болезненный удар:

— Но главное не это. Ваши старшие сыновья и ваши дочери немедленно отправятся на долгое обучение в Москву. Жить будут при моем дворе. А когда придет время, они вернутся сюда и станут заменять вас на ваших постах.

За спиной повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно резать саблей. Они всё поняли. «Обучение» было изящным синонимом слова «аманат». Я забирал их детей в почетные заложники. Посмеют бунтовать — лишатся наследников. Но и еще для того, чтобы мы воспитали новую элиту у ногайцев. Эти вернутся в свои стойбища, но будут накачены пропагандой и верой в благостность союза с Россией.

Я так и не повернулся. Я стоял спиной к этим опасным, пропитанным кровью и степным коварством людям.

В принципе, вся эта встреча затевалась исключительно ради одного-единственного психологического эффекта: чтобы они приехали сюда, в захваченный нами практически с ходу турецкий Темрюк, и воочию увидели несокрушимую мощь русской армии.

Увидели ряды закованных в кирасы драгун, жерла пушек, которые нам достались от бывших хозяев, и корабли на рейде. Пять галер и один шлюп призом стали.

Чтобы до них, наконец, дошло: против нас у них нет ни единого шанса. Что турки, которых они веками считали незыблемым оплотом и могучим противовесом любой российской экспансии, с треском провалили свою задачу и теперь терпят на их глазах одно унизительное поражение за другим.

Спустя минуту я, так и не сказав больше ни слова, молча развернулся и вышел из мансарды. Чеканя шаг по скрипучим половицам, я предоставил своим дьякам и толмачам возможность закончить это суровое совещание и зафиксировать на бумаге все условия капитуляции. Это было критически важно: любой политический договор, любой компромисс или угроза в этих краях отныне должны были скрепляться не только кровью, но и чернилами, подписями и сургучными печатями.

Я спускался по крутой каменной лестнице с невыносимо тяжелым сердцем.

Если быть до конца честным с самим собой, я не поворачивался и не смотрел в глаза этим мурзам в том числе и по одной простой, но страшной причине. Меня терзали внутренние демоны. Пожалуй, впервые в этой жизни я осознал, что, возможно, совершил не просто жестокость, а запредельное, библейское преступление.

Семьи всех беев, которые активно поддержали Исмаил-бея в недавнем кровавом бунте против России. Семьи всех воинов, ушедших за своим мятежным предводителем в набег на наши станицы…

Все они были вырезаны под ноль.

Женщины, старики, подростки. Жестоко? Несомненно. Бесчеловечно? Да. Но тогда, в разгар мятежа, когда на кону стояло выживание империи на этих рубежах, я сам отдавал эти страшные приказы драгунам и казакам, не дрогнув ни единым мускулом на лице.

И вот теперь, когда я железом и кровью усмирил ногайцев, когда я безжалостно вышиб из них самый стержень сопротивления, лишив возможности переродиться из дикого народа в единую, сплоченную нацию… Когда я буквально выбил почву у них из-под ног, чтобы они больше никогда не стояли так прочно на этой грешной земле… Вот сейчас меня, словно свора голодных псов, начали рвать на части сомнения и мрачные мысли.

Таков уж я человек. Принимая страшные, судьбоносные решения в пылу борьбы, я действую как ледяная машина. Не сомневаюсь ни на секунду. И даже сейчас, оглядываясь назад, холодным рассудком я понимаю: эти кровавые меры были единственно правильными. Они целиком и полностью отвечали жестокому духу этого времени.

Возможно, моя резня была даже меньшим злом по сравнению с тем апокалипсисом, который неминуемо разразился бы в степи, прояви я хоть каплю непонятного и презираемого этими людьми милосердия. В конце концов, я действовал в логике их собственных восточных традиций: когда к власти приходит новый хан или султан у тех же османов, первым делом он вырезает всех своих конкурентов под корень, не жалея ни младенцев в колыбели, ни беременных жен. Я говорил с ними на единственном языке, который они уважали — на языке тотального, парализующего ужаса.

А еще и другие степные народы увидят и все поймут. Ногайцы обманули нас, они получили жестокий урок. Решаться другие на подобное? Да, могут, если политика России будет полна ошибок. Но трижды подумают, вспоминая нынешний эпизод.

И все же… на душе скребли кошки, оставляя глубокие, кровоточащие борозды.

К тому же, мой холодный аналитический ум прекрасно понимал еще одну неприглядную истину. Те девять человек, которых я только что оставил в мансарде, те, на кого я пытался сделать ставку… По сути своей, они были безродными выскочками. Да, сейчас они вроде бы как уважаемые наместники ногайских орд, наделенные моей властью. Но без подпорки в виде русских штыков удержать в повиновении вольнолюбивых и мстительных ногаев они не смогут и месяца.

Вернее, не так. Смогут, но лишь первое время. Ровно до тех пор, пока над степью будет висеть леденящий душу отголосок той кровавой бойни, которую я здесь учинил. Пока в мозгах этих кочевников будет намертво вбито понимание: если здесь упадет хоть один волос с головы русского солдата, я вернусь и выкошу целую орду вместе с их стадами, кибитками, детьми и стариками.

А тех, кого не убьет сабля, ждала другая, не менее страшная участь — та, что вершилась прямо сейчас, на моих глазах. Огромные толпы выживших, покоренных людей десятками тысяч сгонялись в колонны и отправлялись в бесконечный, гибельный путь далеко на Восток, за Каменный Пояс. В Сибирь.

И отправлялись они туда отнюдь не кочевать по новым степям. Они поступали в прямое, жесткое подчинение сибирским воеводам. Каждая выжившая ногайская женщина становилась женой, а точнее, бесправной наложницей-работницей для русского казака или стрельца-поселенца, чтобы рожать ему детей и растворять свою кровь в русском генофонде.