Империя (СИ) - Старый Денис - Страница 4

19 февраля 1685 год.

Я бы этому крикуну, который ворвался прямо на бал и с порога вывалил важнейшие государственные вести, язык бы укоротил на пару дюймов. Собственноручно. Каким нужно быть идиотом, чтобы орать о таких вещах посреди празднично освещенного зала, на глазах у десятков иностранных соглядатаев и впечатлительных придворных дам? Нет ничего страшнее и губительнее для воюющей державы, чем всеобщая, мгновенно поглощающая рассудок паника.

А ведь ситуацию нужно было понимать во всей ее леденящей душу глубине. Иррациональный, вековой страх перед Дикой Степью, перед османами, которые в глазах обывателя казались несокрушимой адской ордой… Да еще помноженный на слухи о том, что турки действуют если не в прямом военном союзе, то, как минимум, в дьявольски точной согласованности с австрийцами!

«Всё пропало, мы в осаде шведов, турок, австрийцев и…» — вот как в двух словах можно было охарактеризовать ту удушливую атмосферу, что мгновенно повисла в русском обществе. И, признаться честно, этим упадническим тенденциям было дьявольски сложно не поддаться. Требовалась поистине ледяная выдержка, чтобы сохранить холодную, трезвую голову, когда вокруг все готовились надевать саван.

Нас в полумраке государева кабинета было шестеро.

Впрочем, тех, кто реально вел игру и обсуждал геополитический капкан, было только трое: я, государь и привлеченный мной для «консультаций» Бернард Таннер. Вернее, это было его собеседование.

Этот дипломат, по законам жанра и тайной войны, уже давным-давно должен был лежать в дубовом гробу. Учитывая то, что он знал, и с каким смертоносным багажом секретных сведений он сбежал из Священной Римской империи, его выживание было чудом. Явная недоработка наших «западных партнеров», которых впору было уже открыто называть врагами.

И прямо сейчас, в этой душной комнате, Таннер проходил ту самую, главную проверку на лояльность. Проверку на право жить.

Он это прекрасно понимал. Дипломат то и дело нервно поглядывал именно в мою сторону. Он чувствовал, и небезосновательно, что если сейчас начнет вилять хвостом, юлить или гнать государю откровенную дезинформацию, я раскушу это в ту же секунду. И тогда вопрос о службе Таннера под сенью двуглавого орла отпадет сам собой. Его просто объявят изобличенным шпионом Священной Римской империи со всеми вытекающими из этого подвально-пыточными последствиями. Именно такой исход напрашивался в первую очередь, оттого-то я и сомневался в каждом его слове, препарируя его речь, как хирург.

С другой же стороны, австриец был загнан в угол. Чтобы купить свою жизнь и должность в России, он был вынужден прямо сейчас произносить слова, которые ставили жирный, несмываемый крест на его возвращении в Вену. Шаг вправо, шаг влево — плаха.

Трое других присутствующих сидели в тени, не проронив ни звука.

Неподалеку от меня, тяжело опираясь на подлокотники кресла, восседал один из представителей могущественного клана Долгоруковых. Чуть поодаль — выходец из рода Барятинских.

Зачем государь притащил сюда этих товарищей, я до конца так и не понял. Скорее всего, эти заросшие бородами столпы общества олицетворяли собой ту самую глухую, вязкую реакцию, которая только и ждет момента, чтобы вставить толстое бревно в спицы раскручивающегося маховика моих реформ. Если царь решил, что каждое его слово, каждое политическое решение должно сопровождаться молчаливым одобрением (или осуждением) представителей древних, старорусских боярских родов — то я не собирался прыгать от радости. Напротив, с этим явлением нужно было срочно что-то делать.

Иначе того и гляди, эти ушлые, прожженные в дворцовых интригах ребята утащат молодого Петра в свою орбиту. Опутают старыми связями, хотя бы частично. Начнут навязывать выгодный им брак. И пусть с девкой Лопухиной у них не выгорело — она так откровенно и дико напугала всех своим неадекватным поведением, что дорога к венцу ей теперь заказана. Даже если она сейчас на год запрется по монастырям, отмаливая грехи, а потом предстанет перед двором образцом благочестия в ясном уме — ее сумасшедшие выходки никто не забудет. Двор злопамятен.

А правящая элита, уцелевшие Романовы, и, прежде всего, вдовствующая царица Наталья Кирилловна, относились к вопросу престолонаследия с фанатичной ревностью. Им нужно было здоровое потомство от Петра Алексеевича. Любой ценой. Хватит с них. Сколько же можно терпеть, чтобы у Романовых (да и у Рюриковичей до них) из поколения в поколение рождались и выживали дети с явными физическими или психологическими уродствами! Кровь нужно было чистить, а не мешать с сомнительными боярскими дочками.

Шестым человеком в комнате, сидевшим в сторонке и внимательно наблюдавшим за происходящим, был Артамон Сергеевич Матвеев.

Он находился здесь как явный, осязаемый противовес старым элитам. И вот на кого мне действительно стоило опираться в этой змеиной яме в первую очередь! Матвеев не был родовитым снобом, в отличие от тех же Долгоруковых. Он не вел свою родословную от Рюрика. Он был, по сути, боярином в первом поколении — человеком, который вырвался наверх при Алексее Михайловиче исключительно благодаря своему блестящему уму, хватке и преданности. Матвеев предвосхитил саму эпоху появления новых русских элит, тех самых «птенцов», которым не важна порода, а важен результат.

Но сейчас, по негласному регламенту этой странной встречи, Артамон Сергеевич тоже должен был лишь слушать и запоминать, о чем мы с государем потрошим Таннера.

Будь я глупее и моложе, я мог бы оскорбиться. Мог бы решить, что государь мне не до конца доверяет. Ведь эти умудренные сединами и интригами мужи, посаженные в кабинете, были призваны слушать мои переговоры для того, чтобы царь мог сверить впечатления и принять максимально выверенное, защищенное от моей возможной ошибки решение. Своеобразный суд присяжных.

Но я не обижался. Потому что в этой параноидальной государевой осторожности была львиная доля моей собственной вины.

Или моей главной заслуги. Это смотря с какой стороны посмотреть.

— … И связи с запорожскими казаками австрийские представители уже имели, — голос бывшего посла Священной Римской империи звучал четко, без запинок. Таннер прекрасно осознавал, что его жизнь сейчас висит на кончике языка. — Но так как Вена состояла в союзе с Речью Посполитой, эти сношения велись через посредников. Через поляков.

— Означает ли это, — я подался вперед, впиваясь взглядом в потеющее лицо дипломата, — что теперь, после ослабления Польши и того факта, что она по уши завязла в гражданской войне, австрийцы начали искать прямых связей с запорожским казачеством? Сами, без польских псов?

— Эти контакты не прерывались, — сглотнув, ответил Таннер. — Просто Габсбурги до поры не действовали откровенно и решительно. В преддверии большой войны с Османской империей им было крайне невыгодно вызывать недовольство Варшавы.

Мне было предельно ясно, что происходит на великой шахматной доске. Геополитический пасьянс складывался в мерзкую, кровавую картину. Но прежде чем озвучить царю истинные причины надвигающегося бунта, я должен был всесторонне, до самого дна, осветить гниющую обстановку вокруг украинского казачества.

Для этой цели в кабинете находился еще один персонаж. Глаза б мои его не видели, но сейчас, для полноты картины и наглядной демонстрации, его присутствие было необходимо.

В самом темном углу, откинувшись на спинку стула и всем своим видом демонстрируя презрительное безразличие к происходящему, словно бы дремал Петр Дорошенко. Бывший гетман. Один из самых одиозных опальных вождей малороссийских казаков. Человек, который в свое время без колебаний лег под турецкого султана, приведя османов на родные земли ради войны с Речью Посполитой. Зачем этого откровенного политического проститута, залившего кровью половину Украины, вообще позвали в Россию на почетное поселение — моему разуму было не постичь. Я не видел в нем никакой серьезной фигуры, которую можно было бы разыграть в будущих партиях.