Империя (СИ) - Старый Денис - Страница 8

И теперь золото, заботливо отложенное на борьбу с полумесяцем, полноводной рекой текло на подкуп жадных до наживы казацких старшин. Все средства были хороши, лишь бы ударить в спину набирающему силу русскому медведю. Загнать шатуна в берлогу для продолжения спячки — священная задача.

Кауниц отпил горилки, не поморщился, тут же взял сала и закусил. Хмелеть ему нельзя. Ну и не пить не возможно. Как там у казаков? Колы людына не пье, то вона хворая або падлюка. Кауниц был здоров, и не считал себя подлецом.

А потом тяжелые, чеканные австрийские талеры с профилем императора Леопольда I с глухим стуком ложились на дубовый стол.

Граф Доминик Андреас фон Кауниц, тайный советник венского двора, брезгливо поправил кружевные манжеты. Тонкий аромат европейского парфюма с трудом перебивал густой, тяжелый дух немытых тел, пролитой горилки, конского пота и оружейной смазки, висевший в горнице.

— Император Священной Римской империи готов щедро оплатить вашу… жажду справедливости, панове, — голос Кауница звучал вкрадчиво, как шорох шелка. Он обвел взглядом присутствующих. — Вена гарантирует: если вы поднимете сабли и свяжете руки московскому царю здесь, на юге, мы обеспечим дипломатическую изоляцию России. А когда турки ударят — а они ударят, поверьте мне, — Москва захлебнется. И вы получите свою Гетманщину. Независимую.

— Независимую? — выплюнул Юрий Хмельницкий, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. — Мой батько Богдан отдал эти земли под царскую руку не для того, чтобы теперь московские дьяки переписывали наши хутора и облагали нас податями! Запорожье уже бурлит! Я кину клич, и выставлю сорок тысяч сабель! Османы дадут мне порох, а вы, граф… вы дадите золото! Но что еще?

— Золото — это хорошо, — веско, словно роняя камни, произнес старый черниговский полковник Яков Лизогуб.

Лизогуб не был безумцем вроде младшего Хмельницкого. Это был грузный, седой волк, чьи сундуки ломились от добра, а земли простирались на десятки верст. Он смотрел на австрийца из-под кустистых бровей с тяжелым, крестьянским прищуром.

Полковник испугался того, что его сыну, Ефиму, не простят измены. Лизогуб обоснованно считал, что только большая занятость князя Стрельчина не позволила тому обрушиться на Черниговский полк и лично на род Лизогубов. Так что, как только узнал, что Сечь волнуется, не довольна тому, что русские обозы во всю ходят в Крым и по сути со всех сторон московиты обложили, то рванул к казакам, как и многие другие, кто был недоволен.

Тем более, что далеко не весь Чернигов был против России. Напротив, Лизогуб уходил только с небольшой частью своего полка и своих приближенных. И только тут, на Сечи и рядом с ней, черниговский полковник ощутил себя неодиноким. Тут-то как раз казалось, что все украины встали в едином порыве. Достаточно же было собрать тысяч двадцать казаков, да еще вдвое больше разных иных: маркитантов, ремесленников, прислуги, писарей… много кого. И такая масса людей, вроде бы как единомышленников рождает иллюзию, что все так думаю, что это и есть большинство.

Монеты звякали и привлекали внимание, но Иван Мазепа смотрел на всех с нескрываемым страхом. Ну пусть не страхом, но с тревогой точно.

— Но московские полки воюют нынче страшно, пане граф. Мы видели, как они бьются. Если мы отрежем царю дороги на Крым, он не станет грозить нам пальцем. Он пришлет регулярную армию. И драгуны выжгут наши маетности дотла. Что тогда сделает ваш Император? Пришлет ноту протеста? — все же решился сказать Иван Степанович Мазепа.

Сила… он верил в силу и жаждал сохранить свое. А лучше, так и умножить. И вот кто сильнее, с тем и по пути.

— Да, у них есть пули особые… я знаю о таких. Но нарезных мушкетов у нас почитай и нет. Страшны они и штыками, — высказывал скепсис относительно лпрямых столкновений с московитами и Яков Лизогуб.

— Москва увязла на севере! — горячо, со звоном ударив кулаком по столу, перебил отца Ефим Лизогуб.

Молодой, широкоплечий, с лихо закрученным усом и горячей кровью, Ефим являл собой то самое поколение старшины, которое жаждало славы и власти прямо сейчас.

— Батько, мы дождемся, что они пришлют сюда своих воевод и отберут наши булавы! — вскинулся Ефим. — Москалей на юге сейчас мало. Гарнизоны разбросаны. Мы ударим первыми! Вырежем заставы в одну ночь, пустим красного петуха по слободам. Ни один гонец не доскачет до Москвы!

Кауниц тонко улыбнулся, глядя на распалившегося юнца. Идеальное пушечное мясо для имперских амбиций Габсбургов.

— Молодой полковник зрит в корень, — мурлыкнул австриец.

— Молодой полковник горяч и глуп, как весенний селезень, — сказал Яков Лизогуб.

— Вы, граф фон Кауниц, привезли нам красивую сказку, — мягко начал Юрий Хмельницкий, подходя к столу и беря в руки австрийский талер. — Вы хотите, чтобы мы стали щитом между Веной и турецким султаном, а заодно — костью в горле русского царя.

— Вы сомневаетесь в искренности Императора, пан Хмельницкий? Но от султана вы получали другие инструкции, — холодно прищурился Кауниц.

— От султана, — сказал Хмельницкий. — Не от императора.

— Я верю только звону серебра и лязгу стали, — подошел к деньгам и Мазепа, бросил монету обратно в кучу. — Но план хорош. Потому что он выгоден нам.

— Ты бы на себя много, больше, чем унести можешь, не брал… Не утянешь, — сказал Юрий Богданович Хмельницкий.

— Панове, — пресек возможную ссору Кауниц… — Разве стоит нынче лаяться? Дела уже начались. Кровь пущена. Вместе нужно быть.

Да… крови было уже пущено немало. Сечи, и не только Запарожская, были «вычещены» от «москальского духа». Сперва дали просто уехать тем, кто был «замазан» в делах с русской администрацией. И даже не тронули большинство маркитантов, что имели сношения с торговлей с Крымом и с другими русскими территориями. Ну а кто не уехал, не понял что именно может и должно произойти, тех уже и под нож пустили.

— Договорились, панове. Отправлюсь я обратно. Оставлю своих людей. Чуть что, то я сразу и приеду, — сказал Кауниц.

— И больше серебра. Это мало будет, — сказал Юрий Хмельницкий.

«Сколько не дай, все мало будет,» — подумал граф, но только лишь улыбнулся.

Ефим Лизогуб, с блестящими от азарта глазами, выхватил из ножен кинжал и с размаху вогнал его в дубовую столешницу, прямо в центр рассыпанных серебряных монет.

— Смерть москалям! — рыкнул он.

Яков Лизогуб тяжело перекрестился. Юрий Хмельницкий безумно расхохотался, наливая до краев кубок горилки. И только Иван Мазепа стоял в стороне, холодно наблюдая за тем, как в этой тесной, провонявшей дымом комнате рождается кровавый смерч, который вскоре накроет всю Малороссию. Рубикон был перейден.

Глава 4

Москва.

22 февраля 1685 года.

Вышедшая свежая газета произвела эффект разорвавшейся пороховой бочки. Негодовали все. В царских покоях стоял такой звон, что приходилось постоянно держать подле государя ближних людей, а то и звать матушку, Наталью Кирилловну — царский гнев рвался наружу неконтролируемым, звериным рыком. Того и гляди, Петр, в своей неистовой ярости, мог бы ненароком кого-нибудь и пришибить насмерть, благо пудовые кулаки позволяли.

Наблюдая за этой бурей, я даже грешным делом подумал: а не перегнул ли я палку? Расписывая в статье те изощренные зверства, которые якобы творили супостаты, я щедро сгустил краски. Не факт, что они происходили на самом деле, по крайней мере, в таких масштабах.

Но здесь я с изумлением отметил один интереснейший психологический феномен. В моих строках не было описано ничего такого, чего не случалось бы на обычных, будничных войнах этого жестокого века. Однако люди этой эпохи — те самые люди, что в бою безжалостно рубят врагов на куски, — как оказалось, вовсе не чужды ни состраданию, ни милосердию, ни святому, праведному гневу, стоит им только узнать о чужих бесчинствах.

Весь фокус заключался в том, как это было подано. Правильно выстроенные предложения, хлесткие, бьющие в самое сердце слова, четко прослеживаемый эмоциональный посыл — и чернила на бумаге работали надежнее лучших проповедников. А еще может потому и реакция острая настолько, что текстам привыкли верить… Именно верить, ибо ничего не читали кроме религиозной литературы.