Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 12

В свете упавших факелов мелькали короткие тяжелые тесаки и кинжалы. Шведский сержант попытался прорваться сквозь заслон, но рослый русский диверсант играючи отбил его штык предплечьем, закованным в скрытый наруч, и всадил нож шведу под подбородок. Группа прикрытия держала узкий проход среди воронок с фанатичным упрямством, связывая боем превосходящие силы противника и перемалывая их в кровавой мясорубке.

А спустя мгновение с русских позиций, из-за невидимой линии фронта, дружно ударили винтовальники. Свинцовый град заградительного огня прошелся прямо поверх голов отходящих диверсантов, прижимая к земле те шведские отряды, которые еще были способны оказать хоть какое-то сопротивление, но катастрофически не успевали прийти на помощь.

Голова шведского фельдмаршала безвольно моталась из стороны в сторону. Его ноги в дорогих ботфортах волочились по сырой земле, периодически болезненно спотыкаясь о камни и кочки. Ледяная вода из лужи, плеснувшая в лицо, заставила Горна прийти в себя. Голова раскалывалась так, словно в нее забили железнодорожный костыль, перед глазами плясали красные круги, но этот первобытный шок не мешал фельдмаршалу логически мыслить. Пазл в его голове сложился мгновенно. Ночная вылазка, странный приказ, истерика Ашеберга.

— Командующий… он меня сдал, — хрипло, выплевывая грязь, прошептал Горн, осознав всю глубину предательства.

Один из тащивших его диверсантов, услышав бормотание пленника, коротко размахнулся и вновь нанес профессиональный, выверенный удар рукоятью тесака по затылку.

Горн мгновенно отключился, провалившись в спасительную темноту. Чтобы спустя некоторое время вновь прийти в себя — уже сидящим на жестком стуле, со связанными за спиной руками, под тяжелым, надменно улыбающимся взглядом русского главнокомандующего Ромодановского.

Москва.

1 июня 1685 года.

Время невероятно ускорялось. Старые бояре и приказные дьяки в голос жаловались на то, что в такой вечной суете и беготне просто невозможно жить. Раньше-то жили по принципу: обещанного три года ждут, сейчас установлено даже время ответа по требованиям. И пусть это время до месяца, но после, если ответ ведомством не дан, неминуемое, причем прописанное Уставом о службе государевой, следует наказание. Рублем прежде всего.

А еще я своим примером доказывал обратное: жить можно, даже когда темп становится еще более бешеным. Я ведь живу, еще и жене внимание уделяю. Правда в седле провожу очень много времени, или в переездах в карете, но это вторично.

Возложенные на меня обязанности я старался выполнять по совести, да так, чтобы ни у одной собаки во дворце язык не повернулся сказать, что я зря штаны протираю. Напротив, консерваторы то и дело пытались бить челом государю, чтобы тот меня урезонил. А то я, видите ли, боярину Шеину за неделю два раза плешь проедал, и каждый раз требовал ускорить литье.

Ну а как иначе? Если пушки-единороги, чертежи которых я восстановил по памяти, производятся только на Пушкарском дворе, да еще в мизерном количестве на новых уральских мануфактурах, то я, естественно, тряс душу из обоих ведомств. До Антуфьева на Урал не доберусь пока, а вот Пушкарский приказ тут, рядом.

— Нет у меня бронзы! И чугуна мало! — багровея, кричал мне Шеин, разводя руками, когда я в очередной раз наведался к нему.

— Будут, — холодно обещал я.

И не позже чем через неделю на Пушкарский двор свозили целые горы старого, ни на что не годного лома и устаревших пушек — прежде всего бронзовых, которые следовало немедленно пустить в переплавку. Ну и металл по Москве сейчас не так и сложно найти. Много металлургических-оружейных предприятий. С Урала первые поставки пришлись. Нужно было только пятую точку поднять. Ну или хотя бы напрячь подчиненных.

— Не хватает мне мастеровых людей! — находил Шеин следующую отговорку, лишь бы ничего не менять в привычном, сонном укладе.

С людьми было объективно сложнее, чем с металлом. Но я нашел. Да, из пяти приведенных мною мастеров трое оказались иноземцами, нанятыми за баснословные деньги в Немецкой слободе, но ведь нашел же! И деньги тут играли уже вторичную роль.

Нет, конечно, не вторичную все же. Но где он тратить эти средства будет? Частью на приобретение всего того, что продает Русская торгово-промышленная компания. Мебель, предметы быта, хозяйственный инструмент… Все мы…

И так выходило во всем. Доставал не только Шеина, многих. Уж если мне доверили формирование отдельного Южного корпуса, а потом и всей Южной армии, то к этому делу я подошел настолько въедливо, скрупулезно и ответственно, что взвыли многие интенданты. Хорошо, что я дорос до таких высот, что теперь даже самые родовитые князья не могли послать меня к черту при встрече. Князь Егор Иванович Стрельчин нынче — величина.

— Корпус будет готов выдвигаться через неделю, — отчеканил я, рапортуя на последнем заседании Боярской думы. — Готовится авангард, который с полевыми кухнями и инженерными частями. Он призван подготавливать лагеря и бивуаки двигающейся армии, оставлять магазины.

Мы находились в Грановитой палате, перед лицом самого государя. И это было не последнее по очереди заседание Боярской Думы. Старая Дума неумолимо уходила в прошлое. На предыдущем заседании, не без моей подачи, было принято историческое решение о создании Сената и Державного Императорского совета.

Боярское болото, конечно, в какой-то мере осталось болотом: все те бояре-молчуны, за влияние над которыми годами шла грызня, осели в Сенате. А вот сильные мира сего стали не только сенаторами, но и вошли в узкий круг Императорского совета. Причем, если рядовые сенаторы отныне не обязаны были ходить в Грановитую палату как на службу, ежедневно. То члены Совета свои новые, конкретные должности и министерские портфели должны были получить со дня на день. И эта работа была уже строго регламентирована и лично ответственная.

— Нешто ты так быстро справился? — с легким, почти незаметным прищуром спросил государь. — Столь великое войско, а оно, почитай, что и готово. Турки еще токмо собираются выходить, до Хаджибея их передовые не дошли, а ты готов.

Я посмотрел на Петра Алексеевича. Скажи мне кто в прошлой жизни, что таким умудренным, жестким правителем может быть парень тринадцати лет, я бы рассмеялся в лицо. Но нет. Петр Алексеевич — если еще и не матерый волк, то уж точно не слепой щенок. Он смотрел на собрание тяжелым, твердым взглядом, научившись — где-то умом, а где-то интуитивно — схватывать самую суть любого вопроса.

Несмотря на загруженность, я продолжал находить время, чтобы наставлять его. Пусть математику, физику и химию ему теперь преподавали узкие специалисты, я взял на себя роль политического наставника. Мы до глубокой ночи порой разбирали каждое слово, произнесенное в Думе, каждую скрытую интригу. Рассуждали о политике на Востоке и в Европе, о колониях.

В тишине Грановитой палаты, повисшей после вопроса государя, послышался приглушенный шепоток. Боярское болото сомневалось. Я спиной чувствовал их недоверие: как так, без многомесячной волокиты, без взяток приказным дьякам взять и собрать целую армию?

Я не стал ждать, пока кто-нибудь из старой гвардии осмелится высказать свои сомнения вслух. Вместо этого я сделал решительный шаг к центру палаты и резким движением вытащил из-за отворота кафтана толстую тетрадь в плотном кожаном переплете — неслыханная дерзость для этого времени, когда все привыкли к длинным неудобным свиткам.

— Так точно, государь. Быстро и без лишней растраты, но я со своими людьми все сладил, — громко, чтобы слышали в самых дальних углах палаты, ответил я. — Здесь, в этой книге, подробная роспись. До последнего мушкета, до последней подковы и меры овса. На содержание Южного корпуса казна потратила на двадцать процентов меньше золота, чем обычно списывалось на старые стрелецкие полки, которые и вполовину не так боеспособны.

По рядам новоиспеченных сенаторов прокатился возмущенный гул. Упоминание экономии и кристально прозрачной отчетности было для многих как кость в горле. Я бросил короткий насмешливый взгляд на Шеина — тот только багрово надул щеки, но благоразумно промолчал.