Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 31

А дальше произошло то, что заставило бы любого европейского генерала схватиться за сердце. Наши пушкари первой линии, даже не пытаясь спасти тяжелые орудия, побросали всё — банники, запалы, даже собственные мушкеты.

Как их и учили на изнурительных тренировках, они сорвались с места и рванули к спасительной второй линии вагенбурга. С такой невероятной скоростью, с какой драпали мои артиллеристы, можно было бы выигрывать олимпийские спринты в двадцать первом веке. Никакого ложного геройства. Орудия — лишь железо, а вот обученный расчет — на вес золота. Да и отобьем мы после все свое, да и чужое прихватим.

Одновременно с этим из прибрежных зарослей и из-за повозок по-особенному, холодно и методично, начали работать мои штуцерники-винтовальники.

На войне есть колоссальная разница между тем, чтобы просто убивать врага, и тем, чтобы ломать темп его атаки. Сейчас мишенью были не люди. Тяжелые свинцовые пули с хрустом дробили кости крупным, породистым животным.

Передние шеренги турецкой конницы внезапно споткнулись. Убитые в галопе лошади с истошным ржанием кувыркались через голову, сминая под себя всадников. Турецкие сипахи были великолепными наездниками, они пытались перепрыгивать через заваливающихся товарищей, но строй уже посыпался. Образовывались горы бьющегося в агонии мяса. Враг катастрофически терял темп.

Именно эти отвоеванные кровью секунды позволили запыхавшимся пушкарям добежать до второй линии и нырнуть под прикрытие ощетинившихся штыками фургонов.

Турки увязли. Они остановились перед заграждением из собственных мертвых коней.

А в это время слева, сотрясая землю, уже разгоняла свой смертоносный маховик русская тяжелая кавалерия. Пошел Румянцев.

Конечно, для драгун это была совершенно нетипичная атака. По всем военным канонам им бы следовало спешиться, выстроить линию и дать ружейный залп. Но на войне учебники пишутся кровью победителей.

Учитывая идеальный момент, я осознанно решил использовать этот род войск не по прямому назначению. Драгуны и закованные в латы кирасиры, сбившись в единый стальной кулак, на полном скаку, с обнаженными палашами, врезались в беззащитный, оголенный левый фланг турецкой армии.

Ловушка захлопнулась.

Следом за тяжелой кавалерией, издавая леденящий душу гортанный вой, с места сорвались башкирские отряды — те самые дикие степные сотни, которые еще не успели втянуться на понтоны. Их легкие, выносливые лошадки рванули наперерез отступающему врагу.

А в центре в этот момент начался настоящий ад.

Замаскированные фургоны второй линии резко раскрылись. Пологи тяжелой ткани разлетелись в стороны, открывая хищные зевы передвижных многоствольных картечниц. Мое личное нововведение. Каронады на колесах.

Воздух разорвался треском сплошного, несмолкающего грохота.

Невообразимое количество свинцовых и стальных шариков плотным, жужжащим роем ударило в наседающую турецкую кавалерию в упор. Это был уже не бой. Это была бойня. Та самая безжалостная, индустриальная скотобойня из моего будущего, где методично забивают тысячи животных. Первые ряды османов просто перестали существовать — их сдуло, разорвало в клочья, превратило в кровавую пыль.

Кровь мгновенно залила весь пологий берег Днепра, куда только дотягивался мой взгляд через окуляр подзорной трубы. Грязь под копытами стала красно-бурой, чавкающей кашей. Сама великая река у берега начала стремительно окрашиваться в жуткие алые тона; сильное, холодное течение подхватывало тела и уносило прочь всё новые и новые порции человеческой и лошадиной крови.

И ровно в эту секунду — когда враг был ослеплен ужасом, когда он увяз в трупах собственных товарищей, не имея возможности ни откатиться назад, ни перестроиться для отражения новой угрозы, — во фланг им врезались полки Румянцева.

Если смотреть на бумажные сводки, три русских кавалерийских полка против огромной турецкой массы казались смехотворным аргументом. Но война — это не математика. Это психология.

Когда животный страх накрывает с головой, когда ты видишь, как на твоих глазах в кровавые ошметки рвет сотни твоих братьев по оружию, когда твой обезумевший конь скользит по их выпущенным кишкам, а вокруг стоят нечеловеческие, звериные вопли боли… В такие моменты даже горстка свежих вражеских сил, бьющая из слепой зоны, кажется несокрушимой лавиной. Психика ломается.

Турки дрогнули. А затем побежали.

Бежали страшно, давя своих же. Наши спешившиеся драгуны хладнокровно, как в тире, расстреливали их вслед. А тяжелые русские кирасиры, набравшие колоссальную инерцию разгона, врезались в толпу бегущих, рубя направо и налево, догоняя всех, кто не успел вырваться из мясорубки первыми. Паника множила потери врага в геометрической прогрессии.

А следом, пустив коней в галоп, с горящими глазами и жаждой трофеев, неслись башкиры. Они настигали деморализованных османов, ловко арканили их, сбивали на землю и вырезали, собирая свою кровавую жатву.

Я медленно опустил подзорную трубу и с сухим щелчком сложил ее.

— Победа, господа, — абсолютно спокойно, ровным голосом произнес я, не оборачиваясь к застывшей свите. — Приказываю трубить отбой. Всем кавалерийским частям немедленно вернуться на позиции и продолжить переправу. Вы все прекрасно знаете, что в одном дне пути отсюда на нас идет свежая вражеская пехота. К ночи мы должны быть на том берегу всем корпусом.

— Мы бы и их одолели, — возразил мне Глеб.

— Да… но ты мысли стратегически. Нам большая победа не нужна. Тогда враг прекратит преследование, мы не выманим его дальше. И тут накосили не меньше четырех тысяч неприятеля. Пусть пока думают турки, что могут выиграть эту войну. И они бегают за нами и теряют санитарными потерями очень много, — объяснял я.

Мы были с Глебом уже одни, ну если не считать Меншикова, который все время внимательным образом слушал мои поучения Глеба. И я думаю, что не зря. Будет из него хороший генерал.

Офицеры же бросились выполнять приказ.

Надо отдать должное — управляемость войсками в моей армии сейчас была на недосягаемом для этой эпохи уровне. Жесткие, порой жестокие меры, принятые мной ранее, давали свои плоды. Даже недавний показательный арест двух влиятельных башкирских старшин, которые вздумали проявить степную строптивость и попытались оспаривать приказы, возымел феноменальное действие. Я тогда дал понять: для меня нет авторитетов, кроме воинского устава.

В итоге сейчас любой приказ исполнялся молниеносно. Уже через полчаса запели горны, и даже опьяненные кровью башкиры, погнавшиеся было за османскими недобитками, послушно развернули коней. Они деловито встали в общую очередь на понтоны, гордо потрясая богатыми трофеями — расшитыми седлами, кривыми саблями в серебряных ножнах и снятыми с убитых кошельками.

Ближе к полуночи, под скрип телег и ругань саперов в свете чадящих факелов, мой корпус благополучно завершил форсирование Днепра.

Я стоял на правом берегу, вглядываясь в черную воду. Конечно, впереди нам предстояла еще одна тяжелейшая переправа — через полноводный Днестр. Но я был почти уверен, что немедленной погони за нами не будет. Во-первых, мы идем куда быстрее, чем любые тяжелые пехотные соединения османов. А во-вторых, мы только что хладнокровно истребили изрядную часть их маневренной кавалерии.

И самое главное — этим дерзким прорывом и кровавой баней на берегу Днепра я, как и рассчитывал, оттянул внимание сераскира, а может и самого визиря на себя. А значит, мы в значительной степени обеспечили устойчивость наших оборонительных порядков там, далеко позади, на истекающем кровью Перекопе.

Шахматная партия продолжалась, и инициатива была в моих руках. Скоро Днестр и там просто некому нам перекрыть дорогу. А еще там могут и должны вступить в бой еще и поляки.

Я не говорил никому, и не добивал турок и сильно быстро не уходил от погони, чтобы привезти «паровозиком» немного врагов и полякам. А то что это они? Неровен час заскучают. Да и пусть окончательно уже в бессилье впадут.