Расцвет империи (СИ) - Старый Денис - Страница 38

И умен был, идеями своими делился. Да так, что доходность поместий и Матвеева, особенно Ромодановских, взлетела почти вдвое. А такие тайные знания стоят серебра, как считали бояре.

— Государь… — Ромодановский кашлянул в кулак, пытаясь смягчить приказ. — Может, дадим ему довоевать? А после уж, как вернется с победой, обвинишь его во всем том, что собираешься?

Петр медленно, всем корпусом повернулся к старому безопаснику. Его глаза потемнели, превратившись в две черные бездны.

— Ты услышал волю мою⁈ Или и тебя за конями навоз убирать отправить?

Это был не крик. Это был настоящий, звериный рык, вырвавшийся из глотки, совершенно не детской по своей первобытной ярости.

От этого страшного звука поежились не только двое высших министров империи. Ледяной страх волной прокатился по всему пепелищу. Солдаты и дворовые людишки, что копошились неподалеку в черной грязи, разгребая завалы сгоревшей усадьбы и выискивая легендарное золото и серебро покойного Строганова, разом втянули головы в плечи. Звон лопат мгновенно стих. Люди боялись даже дышать, спинами чувствуя, как над пожарищем нависла тень беспощадного царского гнева.

Петр сорвался с места. Он начал хаотично, по-звериному метаться туда-сюда по выжженному двору, то и дело оступаясь и тяжело спотыкаясь о дымящиеся бревна и раскаленный, потрескавшийся кирпич. Сапоги взметали тучи серой золы.

— Дрянь! Иуда гангренный! Все твари, все воруют, — хрипло ругался он, сплевывая горький пепел.

Что в эти секунды творилось внутри юного Петра Алексеевича, никто из присутствующих не мог даже вообразить. На самом деле в нем с ревом просыпался тот самый темный, безжалостный Зверь, которого так отчаянно пытался усыпить и перевоспитать человек, ставший ныне главной причиной этого гнева — его наставник.

Стоявший неподалеку гвардеец-преображенец, замер, вытянувшись во фрунт, когда к нему вплотную, тяжело дыша, подошел император. В глазах царя плескалось безумие.

— Бам!

Короткий, страшный по своей силе удар кулаком — удар не подростка, а уже сформировавшегося, тренированного в боях мужа — обрушился в челюсть гвардейца. Не менее тренированный солдат, не издав ни звука, рухнул навзничь в грязное месиво из грязи и сажи.

Петр тут же резко развернулся на каблуках. Его хищный, налитый кровью взгляд впился еще в двоих солдат оцепления. Те инстинктивно попятились, сделав пару неуверенных шагов назад, но тут же замерли. Понимая, что бежать от царского гнева бессмысленно, они просто опустили руки по швам и зажмурились, готовясь принять на себя жестокий удар обезумевшего монарха.

— Сын, усмири зверя внутри!

Властный, звенящий тревогой женский голос разрезал установившуюся над пепелищем мертвую тишину.

Петр вздрогнул и обернулся. Сквозь клубы дыма к нему спешила мать. Царица Наталья Кирилловна, которая в последнее время вроде бы отошла от государственных дел и почти не вмешивалась в жесткое мужское воспитание сына, каким-то глубинным, животным материнским инстинктом почувствовала: ее детенышу сейчас невыносимо тяжело. Он загнан в угол, он растерян и сломлен.

Она сама не знала почему, но вопреки всему, бросив незаконченные приготовления к грандиозному театрализованному представлению, что должно было состояться на днях, она приказала гнать карету сюда, к месту пожарища.

Наталья Кирилловна подошла вплотную. Будучи женщиной статной, она все равно была вынуждена приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться и крепко поцеловать своего царственного, но такого несчастного сейчас ребенка в перепачканную сажей щеку. Она не понимала причин этой трагедии, но из ее глаз уже катились слезы.

Черный гнев, пожирающий императора изнутри, дрожь его огромных рук, судорожно сжатые челюсти — все те предвестники страшной «падучей» болезни, эпилептического припадка, в который он мог рухнуть прямо сейчас, прилюдно, навсегда поколебав миф о незыблемом могуществе русского трона, — все это вдруг отступило перед теплом волевой женщины.

Петр Алексеевич судорожно выдохнул. Его плечи опустились, и всесильный монарх вдруг горько, навзрыд расплакался, пряча свое ставшее в одночасье таким детским и беззащитным лицо на плече матери, зарываясь носом в ее меха.

— Ну чего ты, свет мой… Разве же ты не понимал, что царствовать — это не дар небесный, это испытание тяжкое? — тихо приговаривала Наталья Кирилловна, гладя его по вздрагивающей спине, словно маленького мальчика. — Ты должен быть сильнее всех обид. Ну а что до твоего любимого генерала и наставника… так не доказано еще ничего. Не руби сгоряча.

В стороне Матвеев незаметно, но чувствительно ткнул локтем в бок стоявшего в задумчивости Ромодановского. Старый безопасник сразу понял намек: момент идеальный, пора вмешиваться, пока царь размяк.

— Ваше Величество, государь… — Ромодановский сделал шаг вперед, почтительно склонив голову. — Царица-матушка правду глаголет. Мало ли что говорят! Не доказано ведь ничего. С плеча-то ты головы быстро посрубаешь, дело нехитрое… Но ведаешь же ты, кто есть Стрельчин! Встал он на защиту твою грудью и в Стрелецком бунте и после, возвысился трудами праведными, показал, что муж он державный, во всем преуспел для блага России. Дай же ему слово молвить! Пусть сам в глаза скажет, он ли это учинил. А что людишки видели Касема… Так, может, людей тех золотом купили, чтобы на генерала тень навести? Врагов-то у него в Москве почитай каждый второй.

Петр медленно отстранился от матери. Вытер рукавом камзола мокрое, измазанное лицо. Глаза его уже не пылали безумием, в них возвращалась стальная, холодная логика уязвленного правителя.

— Григорий Строганов лично просил меня намедни, чтобы я защитил его от нападок Стрельнина… — глухо, возвращаясь в свое нормальное состояние, произнес Петр. — Неспроста он защиты просил. Ох, неспроста… А я… я слово свое дал. И что выходит, что понапрасну? Такова цена слова императора русского?

Гнев окончательно отступил, уступая место прагматичной воле императора. Петр мысленно содрогнулся, осознав, что сейчас, в состоянии аффекта, чуть было не совершил непоправимое — то, о чем бы потом горько жалел до конца своих дней, разрушив собственными руками фундамент новой армии.

Он выпрямился во весь свой исполинский рост. Маска безжалостного самодержца вновь опустилась на его лицо.

— Всё! — отрезал Петр громко, чтобы слышало оцепление. — Продолжать искать богатства Строганова! Землю носом рыть! Особо искать в тайниках — может, не все бумаги сгорели, может, найдутся записи о сделках. А мы…

Царь обернулся к министрам, прищурив глаза:

— А мы сейчас поедем во дворец. И послушаем, как будет отчитываться передо мной младший купеческий сын Фатьянов. Да как запоет главный приказчик стрельнинских земель — Потапка, али как его звать-величать. Велите подать кареты. Живо.

Петр поморщился, вспоминая, что и кареты были подарены ему Стрельчиным, новые, со звукоизоляцией, рессорами, с мудренным отоплением.

— Вот оно, наверное… Вот так оно и нужно, — тихо, но с явным облегчением прокомментировал решение императора Матвеев.

Он тут же обернулся к адъютантам и отдал резкое распоряжение, чтобы немедленно приготовили три кареты и подали их сюда, прямо к изрытому сапогами пепелищу, где еще недавно возвышалась богатая усадьба Строгановых.

Уже через час тяжелая, пропахшая гарью атмосфера сменилась прохладой и строгой роскошью дворцового кабинета. Император, наскоро умывшись и сменив запачканный камзол, вместе с двумя высшими министрами заслушивал доклад. Решалась судьба империи — и судьба одного конкретного человека. На повестке стоял вопрос: какие успехи делает Русская торговая компания, чем она полезна державе прямо сейчас, и главное — какова реальная доходность тех обширных земель, что были отданы в управление Стрельчину.

По центру кабинета, вжав голову в плечи, стоял Потап — главный приказчик стрельчинских угодий и бывший ответственным за развитие государственных земель, данных Стрельчину в управление для поправки дел на них.