Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 40

Я сидела на краешке кровати, глядя в огонь, который Дмитрий только что развёл в камине. Тёплый свет плясал на стенах, отражаясь в стекле окна, где струился мелкий, почти незаметный дождь. Серёжа тихо посапывал, свернувшись клубочком под тёплым пледом. А я держала ладони у огня не столько от холода, сколько чтобы унять дрожь внутри.

В голове всё ещё звучал голос Зинаиды — холодный, размеренный, уверенный. Его не заглушали ни потрескивание дров, ни ровное дыхание ребёнка. Она не была озлобленной, но каждое её слово обвиняло. Мне казалось, что если человек по-настоящему любит другого, то он в первую очередь думает о благополучии не своём, а его.

Мне, наверное, не стоило бы втаскивать Дмитрия в этот клубок боли и опасности. Я — ходячая неприятность, именно так. За мной погоня. Что хорошего я могу дать этому светлому человеку?

Возможно, мои мысли и сомнения подкреплялись тем фактом, что я прожила довольно долгую жизнь на Земле — в теле взрослой, немолодой женщины, слишком много повидавшей, слишком часто делавшей выбор в одиночку. Я привыкла быть той, кто решает, кто несёт на себе ответственность.

И чему-то во мне снова хотелось принять решение за него. Спрятать от Дмитрия правду, не рассказывать о Кольцове, обойти все острые углы, оставить за кадром всё, что может навредить. Может быть, даже уйти.

Но тут же возникали совсем иные мысли.

Ты уверена, что, лишив его права знать, ты поступишь благородно?

Я вцепилась пальцами в край пледа.

Ты уважаешь его, правда? Тогда почему боишься сказать правду? Разве уважение не значит доверие? Разве не в этом настоящая близость душ?

В этот момент Дмитрий сел рядом — тихо и несколько неуверенно, будто почувствовал, что внутри меня бушует шторм.

— Полина… — произнёс он тихо, а я подняла глаза.

Он смотрел на меня тем самым взглядом — тёплым, добрым, ясным, от которого всегда таяло сердце. В то же время я видела его затаённую тревогу. Он прекрасно осознавал мои колебания. Не понимал, почему, но чувствовал это всей душой.

Он взял мои руки в свои.

— Полиночка, я не знаю, о чём ты думаешь, но прошу тебя — только бы между нами не было ничего тёмного и скрытного. Пожалуйста! Мы друг для друга — это всё, что у нас есть. Только вместе мы — сила. Расскажи мне абсолютно всё, что с тобой произошло, почему пришлось сбежать. Мы обязательно найдём выход и справимся со всеми проблемами…

Я смотрела на Дмитрия и чувствовала, что сдаюсь, что рушится всё — преграды, которые я настроила в голове, доводы, страхи и попытки быть благородной. Я проигрывала этим прекрасным глазам, его бесконечной вере в меня.

Хоть Зинаида и права, и я — ходячая беда, но я не могу обманывать его.

— Послушай… — Он жал мои руки крепче, проникновенно глядя в глаза. — Я люблю тебя, и мне не важно, какие преграды стоят перед нами на пути.

Слёзы попытались подступить к глазам, но я отвергла их. Склонилась к нему и положила голову на плечо.

— Хорошо, я всё расскажу… — прошептала приглушённо. — Дело было так…

Даже если Зинаида меня возненавидит, даже если весь мир рухнет под ногами, я буду с ним, потому что это и есть любовь.

Любовь не бросает другого ради «благородных» целей и не убегает прочь.

Любовь — это когда мы вместе…

Глава 41 Перелистнуть страницу

Я сидела у камина, чувствуя, как в груди щемит от того, что сейчас произнесу. Дмитрий по-прежнему был рядом — тихий, внимательный, спокойный. Его глаза не отрывались от моего лица, и, наверное, именно это делало признание особенно трудным.

— Мне нужно сказать тебе правду, — произнесла я почти шёпотом. — Я не та, за кого ты меня принимаешь. Я не настоящая Полина. И ребёнок тоже не от Тимофея.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, перестав дышать. Лицо его застыло в выражении полного изумления. В воздухе повисла пауза — плотная, почти зримая.

А потом он вдруг обнял меня. Молча, крепко, тепло.

— Что ж, — прошептал он ласково, — это же прекрасно. Если ребёнок не его, значит, он не будет претендовать на Серёжу.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Мне нужно было видеть глаза и понять, не притворяется ли он, не играет ли в великодушие. Хотя Дмитрий всегда был искренен.

— А тебя не волнует, что я не та, за кого себя выдаю?

Он усмехнулся, чуть склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я спросила — глупо ли любить весной цветы.

— А разве твоё происхождение и имя может иметь хоть какое-то значение, если я люблю тебя? Мне всё равно, кто ты, лишь бы ты была со мной.

И снова обнял — почти упрямо, так, словно хотел доказать, что не передумает. Что всё, что я рассказала — не повод бежать, а наоборот, повод стать ещё ближе.

Я положила голову на его плечо, чувствуя, как камень страха внутри — ледяной, тяжёлый — начинает медленно таять.

Хотя я по-прежнему не всё сказала. Я не просто живу под личиной, не просто "другая Полина" — я из другого мира. Я знала совершенно иную жизнь, такую, какую Дмитрий никогда бы не смог себе даже представить. Но в этом — пока не признаюсь. Не решусь. Может быть, когда-нибудь потом.

Мы долго молчали, хотя внутренняя борьба ещё не утихла. Дмитрий первым нарушил это молчание:

— Нам нужно уезжать. И чем скорее, тем лучше. У Кольцова связи, деньги, люди… а мы и так потеряли слишком много времени.

Я кивнула. На сердце стало тепло. У него и в мыслях не было сомневаться в нас.

— А как же тётя Зина? — осторожно спросила я.

Дмитрий выдохнул и отвёл взгляд.

— Я очень благодарен ей. Она где-то заменила мне мать. Но… мы поедем с тобой вдвоём. Она уже не в том возрасте, чтобы путешествовать, да и… она просто работала на меня. Теперь я, к сожалению, не могу её нанимать.

Он сказал это так просто. Легко перечеркнул прошлое и оставил его позади. А я чуть не прикусила язык, потому что мне дико захотелось сказать ему правду ради справедливости.

Как же он ошибался! Эта женщина не просто "работала на него" — она его родня. По сути, единственная, хотя он этого и не знает. И уволить её — это не сменить экономку. Это остаться без единственного родного по крови человека.

Но это не моя тайна. И не мне её раскрывать. Я не имею на это никакого права.

Мы поужинали прямо в моей спальне. Я настояла — не хотелось выходить к Зинаиде. Потом покормила Серёжу и распеленала его, чтобы ребенок мог свободно подвигать ручками и ножками. Он мило нам агукал, вызывая дивное умиление, после чего сладко уснул.

Дмитрий не уходил. Продолжал сидеть рядом, наблюдая, любуясь — как будто боялся, что, если оторвёт от меня взгляд, я исчезну.

Я легла, укрылась. Он заботливо подоткнул одеяло, поправил подушку — и делал это так нежно, что у меня защемило в груди от новой волны чувств. Потом замер, держа меня за руку.

В комнате было прохладно, за окном сгустилась ночь. Я не выдержала.

— Если не хочешь уходить, — пробормотала приглушенно, открыв один глаз, — тогда забирайся под одеяло. В комнате холодно.

Дмитрий застыл. И тут же дико покраснел — почти до ушей. Я не думала, что взрослый мужчина способен так смутиться. Щёки запылали, уши тоже, даже шея.

В тот же миг молодого человека как ветром сдуло. Он вскочил, пробормотал что-то невнятное о том, что у него ещё много дел, и быстро вышел, чуть не сбив с места стул.

Я не выдержала, рассмеялась от души — тихо, чтобы не разбудить Сережу. В душе разлились радость и умиротворение.

— Какой же он ещё мальчишка… — подумала я. Но этот мальчишка стал для меня всем.

Утро началось с гула голосов. Не просто голосов, а спора — жаркого, глухого, в котором слова гремели, как кастрюли на кухне. Несмотря на то, что двери моей спальни были плотно закрыты, звук всё равно пробивался через щели.

Слышался голос Зинаиды. Она не кричала — нет, она была из тех женщин, чья ярость не нуждалась в повышенных децибелах. Но возмущение пылало в каждом слове — натянутое, ледяное, проникающее под кожу.