Главный подонок Академии (СИ) - Мэй Тори - Страница 19

Надо будет поблагодарить парней за заботу.

— Где искать? — Маша включает фонарик на своем смартфоне.

— Вот тут, у стены.

Снова накатывает страх. Кажется, что сейчас из-за гаргульи снова выпрыгнет Шульц и начнет хватать меня. Бр-р-р! Обдает холодом.

Мы прочесываем сырую траву и осматриваем каждую выбоину — естественно, ничего не находим.

— Пусто…

— Он мог выпасть по пути на парковку. Идем!

Предполагаю, что телефон мог выпасть, когда Фил с Илаем несли меня к машине.

— Я даже спрашивать не буду, что ты там делала, — цокает Логинова.

Мы утыкаем носы в землю и идём вслед за Машиным лучом.

— Никогда прежде я не рассматривала брусчатку Альдемара с таким усердием…

— Думаешь, у меня есть исследовательский энтузиазм? — шиплю, вглядываясь под ноги.

— И далеко собралась? — вдруг звучит позади.

Не сговариваясь, мы с Машей разворачиваемся на пятках.

Пятно света скользит вперед по земле, пока не упирается в пару кожаных ботинок.

С тихим «Ой!» Логинова дергает телефоном и светит прямо в лицо их обладателю, а с громким «Ой!» моментально одергивает фонарик в сторону.

Мелькнувший свет выхватывает из темноты стройный силуэт Илая. Руки — в карманах брюк, взгляд — исподлобья.

На фоне фиолетового неба и готических башен Академии Белорецкий смотрится, как современный Дракула. Только сосет он не кровь, а мои нервы.

Хотя разве можно сосать нервы?

Нервно хихикаю от неожиданности.

— Я не давал позволения выходить, Сафина.

— Случился форс-мажор, ясно? — защищаюсь.

— Да? И какой же?

— Никакой! Мы уже уходим, — дергаю Машу за руку.

— Рената вчера потеряла где-то тут телефон, — сдает меня она.

Хоть Илай и игнорирует существование Логиновой, но уши-то у него есть. Он недовольно прищуривается и фокусируется на мне.

Верчу колечки на пальцах и стараюсь уверенно смотреть в ответ.

— Мы пойдем, ладно?

— Нет. Ты идешь со мной, — вдруг заявляет Илай.

— Никуда я не пойду.

— Разве это было похоже на вопрос? Вперед.

Переглядываемся с Машей, пока мое запястье не обжигает сомкнувшаяся на нем ладонь.

— Для кандидата в дебатеры соображаешь ты туго, — с выдохом произносит он и увлекает меня за собой.

Одними губами проговариваю Маше «Прости», и семеню за Белорецким.

Пререкаться бессмысленно: я и без того чувствую, что сегодня он в особенно паршивом расположении духа.

Несмотря на то, что мы поравнялись, Илай все еще держит мою руку. Чувствую тепло его ладони даже через свитер.

От прикосновения в животе закручивается вихрь. Это мало похоже на пресловутых бабочек, скорее, на взбеленившихся летучих мышей.

— Куда мы? И зачем? — спрашиваю.

Молчит.

Пыхчу и сверлю его взглядом, будто в непроницаемом лице спрятаны ответы.

Глаза уже привыкли к темноте, и с неожиданным интересом я замечаю в его безупречном, самодовольном профиле что-то новое.

Он по-прежнему собран, холоден, словно мраморное изваяние, но между бровей залегла напряженная морщина сомнений. Я бы назвала это замаскированной… надломленностью. Трещиной, проступающей на стене даже сквозь идеально нанесенную штукатурку.

Что может грызть золотого мальчика кроме собственной спеси? Нахмуриваюсь и продолжаю изучать гада.

Всю ведьмовскую интуицию подключаю, но он наглухо закрыт, а так хотелось бы выцепить из него хоть малейшую эмоцию.

Как сказал Ницше: нет фактов — лишь интерпретации. Точнее и не сформулируешь: о Белорецком невозможно утверждать ничего определенного.

— Ау! Ты разучился разговаривать?

— Помолчи.

— Ответь, куда мы, тогда я замолчу.

— Идем поднимать мне настроение.

Большего не вытянуть, но теперь и я сама узнаю дорогу в актовый зал.

— Зачем мы здесь? — спрашиваю, когда мы оказываемся у входа. — Снова закроешь меня?

— Я не повторяюсь, — Илай приподнимает уголок губы. — Боишься крови, ведьма?

— А что, у тебя критические дни начались?

— Прибереги шутки, — он толкает двери, впуская нас в темно-красное пространство зала. — Прошу…

И то, что я вижу, мне не нравится. Совсем не нравится.

16. Настроение

Рената Сафина

У сцены стоит стандартный набор подонков: Дамиан, Ян и Филипп непринужденно болтают и даже смеются. Меня бросает в жар от другого: в первом я замечаю еще троих.

— О, Белый, — Фил поднимает руку. — Ну че, ублюдки, пора отвечать за действия.

Замираю между рядами, осознавая, что он обращается в Шульцу и его дружкам… Те поворачиваются почти синхронно, и я вздрагиваю: на меня смотрят опухшие и разбитые лица, словно после жесткой расправы.

— Драматично, не правда ли? — звучит над моим ухом почти шепотом.

— Так ты поднимаешь себе настроение? — сглатываю.

— Твои методы тоже гуманностью не отличаются, — он намекает на инцидент с Майей.

— Эй, уроды, места освободили! — командует Фил.

Парни виновато подскакивают с кресел и, скрепив ладони за собой, выстраиваются у сцены. В голове возникает неуместная ассоциация с расстрелом.

— Я не пойду туда…

— Не будь слабачкой, ведьма.

Большая ладонь ложится мне на спину — Белорецкий мягко подталкивает меня вперед.

Рвано дышу и шагаю на деревянных ногах. Илай отпускает меня лишь внизу и нажимает на плечи, заставляя сесть в еще теплое кресло.

По левую сторону от меня плюхается Дамиан:

— Не ссы сильно, жить будут, — подмигивает мне. — Абрамов им такой же макияж, как у тебя, нарисовал, — обводит мое лицо жестом.

От его слов легче не становится — я не переношу жестокость в любом проявлении. Вжимаюсь в сиденье и рассматриваю подонка, что привел меня сюда.

Илай не садится рядом — они с Яном становятся прямо напротив, опираясь поясницей о сцену.

Я не слышу, что говорит ему Захаров, но и без того дурное настроение Илая становится еще хуже. Воздух густеет, завихряясь от напряжения.

Атмосфера повисает гнетущая.

— Все в сборе, можете начинать, придурки, — подает голос Фил. — Кто будет убедительнее — останется в Академии. Остальные — нахрен отсюда.

— Решение будешь принимать ты, ведьма, — подсказывает мне Дамиан.

— Что? Я не соглашалась на это! — протестую.

Не хватало мне быть палачом чужих судеб.

— Поздно. Первый пошел! — Абрамов пихает в спину одного из трех побитых.

Вперед выходит невысокий русый парень. У него разбита губа, а под глазом намечается большой фингал. Он мне не знаком. В момент нападения я в последнюю очередь разглядывала внешность дружков Шульца.

— Рената, прости, был не прав… — толкает он через силу. — Такого больше никогда не повторится.

— Не слышу раскаяния, — цедит Фил, нависая над несчастным.

— Я… я раскаиваюсь. Молю о твоем прощении, — неуверенно продолжает тот, ожидая моей реакции. — Мне такое вообще не в кайф, чтобы ты знала…

Все ждут моей реакции. Белорецкий смотрит особенно внимательно — как зритель в театре, для которого главное представление сейчас играю я.

— Посадим его на кол, ведьма? — подначивает меня Бушар.

— Он не трогал меня, я его даже не помню…

Абрамов кивает и отталкивает бедолагу в сторону.

— Следующий!

Ситуация повторяется. На этот раз вперед выходит веснушчатый парень с распухшим носом и в заляпанном каплями крови свитшоте.

— Рената, мы были неправы, и я сожалею о случившемся. — озирается на Филиппа.

Он дрожит от страха. Его первобытный ужас так силён, что и у меня перехватывает дыхание.

— Готов отработать свое наказание. Только скажи, чего хочешь…

— Ничего не нужно, — произношу, помедлив.

— Какая ты скучная, Сафина, — цокает Дамиан. — Договаривались же без ведьмы, нафига ты ее привел? — переводит взгляд на Илая.

— Я передумал, — отрезает, изучая мою реакцию.

Странно, что друзья Илая до сих пор полагаются на его обещания. Мне с первого дня очевидно: его слово не значит ровным счётом ничего — он легко меняет мнение в угоду своему настроению.