Приазовье (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 41

— Трофим пулеметы в копнах спрятал и две косилки пустил, вроде как сенокос, а на них по «люйсу». И так хитро расставил, что всех положили, до единого!

— Огневой мешок называется, — оторвался от своего куска Вдовиченко и вытер усы.

— Цилый ескадрон мадяр! — вгрызаясь в сладковатую мякоть возбужденно подтвердил Лютый, отпросившийся у меня в бой.

— Как первые выстрелы раздались, косильщики спрыгнули и побежали, вроде испугались. Да только их помощники при косилках и пулеметах остались, так что как мадьяры шеренгой развернулись, им в бок «люйсы» и ударили.

— Вони нас атакуваты намагалыся! Лизуть и лизуть, лизуть и лизуть! И чого лизуть? Що в ных, своих кладовыщ мало?

Виктор набросал схему боя и размещения пулеметов, над которой собрались все командиры. Крутили, вертели, прикидывали, можно ли сделать лучше, как это сработает в других условиях, где проще всего…

Ба-бах! — грохнуло во дворе.

Все вздрогнули — что за черт, кругом наше охранение, часовые у крыльца, кто стрелял?

Лютый, чтоб его! Он вернулся в прохладную хату с земляным полом с закатанными рукавами, запихивая револьвер с дымком в кобуру.

— Чего стрелял?

— Прокопа закинчыв.

У Голика перекосилось лицо — наверное, после чистосердечных признаний он намеревался сделать из Коростелева двойного агента или учудить еще какую оперативную комбинацию, но все планы рухнули от единственного выстрела.

Ох, как я наорал на Сидора!

Мы — защитники революции и трудового народа, а не чекисты! В каждом случае мы должны разбираться тщательно, как делали в декабре, в Александровске! Никаких произвольных расстрелов!

— А що ж з цымы гадамы робыты?

— Судебные комиссии создавать. Только коллективное решение, и смерть в исключительных случаях.

По итогам бурного обсуждения родился приказ — в каждом отряде создать тройку для рассмотрения подобных дел, из числа наиболее уважаемых и справедливых бойцов. И вторую тройку — для проверки и выявления вражеской агентуры. Кое-какие наметки у Голика и Задова уже были, люди под это дело тоже, вот пусть ставят на массовую основу.

Да только не успели.

Штабное ядро в полторы сотни человек при небольшом обозе и трех десятках пулеметов (максимах, шварцлозе и люйсах), из которых две трети старались не светить, кочевало от села к селу, ревизуя местные отряды и взбадривая население. До разоружений не дошло — все так или иначе принимали наше руководство, с оговорками или без. Вынырнули из неизвестности Белочуб, Вертельник, Тарановский и многие другие. Гашека с его дивной легендой колониста-идиота мы угнездили в Екатеринославе и пристроили рассыльным в газету «Приднепровский край».

Под конец месяца мы остановились в Темировке, километрах в тридцати от Гуляй-Поля. Вдовиченко определил всем позиции на случай тревоги, расставил вокруг деревни патрули и секреты. Бойцы после недели постоянных разъездов, наконец-то завалились спать не на попонах или охапках сена, а в нормальных домах, на подушках. Заснул и я, но еще до рассвета меня разбудил Белаш — патруль захватил человека, шлявшегося около Темировки. Шатался бы он днем — внимания не обратили, а вот ночью слишком подозрительно.

Его опознали как помещика Цапко, владевшего усадьбой неподалеку, возле колонии Нойфельд, и хотели шлепнуть на месте. Однако, неустанное внедрение в головы бойцов начатков дисциплины дало свои плоды, и его повлекли к Голику, но перепутали и притащили ко мне.

— Господин Махно, так я к вам шел! У нас свадьба, надо с утра ехать венчаться, а через Темировку без вашего разрешения никак, — искательно заглядывал мне в глаза бледный то ли от испуга, то ли от предрассветных сумерек Цапко, одетый в клетчатый «охотничий костюм».

— Можете ехать по объездной. Эй, хлопцы, как Голик его расспросит, выведите гражданина за околицу и отпустите.

Возражений не последовало — Цапко был одним из немногих, кто не душил своих работников и не злобствовал после прихода австрийцев. Но чисто из осторожности мы подняли отряд и досыпали вполглаза, одетыми и при оружии.

И не зря — примерно через полчаса застрочил один из «люйсов», а ему в ответ с двух сторон деревни ударили чужие пулеметы. Пули со свистом срезали ветки с тополей у хат, хлопцы по командам старших сразу же побежали на свои места, следом я с Лютым, определиться кто, сколько и откуда атакует.

Деревню обкладывали цепи мадьяр — гонведы двигались перебежками, причем во все подозрительные места сперва кидали гранаты.

— Вразнобой, прицельно, огонь! — прокричали слева и канавы на околице взорвались грохотом винтовок.

А мадьяры как шли, так и надвигались — две-три прорехи в передней цепи немедленно заполнили бойцы из второй или третий.

— Хорошо идут, надо их остановить…

Тут же, словно меня услышал, загрохотал справа «шварц» на треноге, первые несколько секунд вроде ничего не происходило, а потом в цепях появились и поползли в стороны разрывы, солдаты опрокидывались назад или плашмя падали на стерню, не выпуская из рук винтовок.

Еще минута — и гонведы залегли, сосредоточив огонь на нашем пулемете, а еще через минуту ранили обоих, наводчика со вторым номером. Пришлось отступать через дворы на противоположную сторону, едва успев подхватить пулеметчиков с их оружием. По дороге попался Вдовиченко, распоряжавшийся в деревне, я закричал ему:

— Трофим, гони тачанки на горку к Малой Темиревке, оттуда разом им во фланг!

— Понял!

Рядом упал боец, чуть поодаль второй, цепи мадьяр приближались к околице, все так же швыряя вперед гранаты.

— Учитесь, хлопцы, как воевать надо!

— Ничего, — хладнокровно бормотал Белаш, — ничего, тачанок дождемся, выбьем…

— Виктор, возьми человек тридцать бойцов, вон каменный дом, держите его!

Сам же побежал, пригибаясь, вдоль наших позиций, стаскивая наиболее рьяных в канавы и другие укрытия. Сзади топал Лютый, время от времени паливший в сторону венгров. Вдовиченко успел распорядиться насчет тачанок и подтянул остальные пулеметы, но пока в дело не пускал, ждал.

А каждая минута ожидания несла с собой раненых или убитых, несмотря на постоянные крики «В укрытия!» или приказы отходить перекатом, слишком уж плотный огонь вели венгры. За время боя к ним подтянулась рота подкрепления, деревню взяли в клещи и простреливали насквозь, почти каждый наш боец не только отбивался, но и тащил за собой раненого.

— Ползком! Только ползком!

Почти все жители попрятались по хатам или погребам, но некоторые помогали нам вытаскивать товарищей, несмотря на пули, прошивавшие всю деревню насквозь. Где-то смертно визжала собака, через дом в конюшне обезумела лошадь и разносила денник в щепки.

Вскрикнул Трофим — пуля попала ему ниже бедра и прошила обе ноги навылет — и рухнул, как подрубленный.

— Сидор! Бери Трофима на плечи и тащи через гору к обозу!

Надо было перебежать через главную (и самую широкую) улицу деревни, но десять человек при трех раненых — отличная крупная мишень, которая только увеличилась, когда к нам прибились два пулеметных расчета с «люйсами».

— Патроны есть?

— По два диска, батько!

— По команде, в обе стороны улицы, на кого бог пошлет. Остальные — взяли раненых, по команде рвем на ту сторону! Огонь!

Взревели пулеметы, а мы, сколько было сил, помчались через пыльную и колдобистую дорогу и свалились в канаву под забор. Пулеметчики плюхнулись следом, отстреляв по диску. В годы моей молодости это называлось «переход улицы по-бейрутски», когда человек бежал и беспорядочно палил с двух рук из «Узи», чтобы снайперы попрятались от шальной пули — метод сработал и в Приазовье.

Люйсисты сменили диски на полные, вторые номера выгребли последние патроны и набивали опустевшие. Еще минут двадцать такого боя и у нас кончатся патроны, а до обоза, где их можно пополнить, еще бежать и бежать.

Но внимание гонведов переключилось на каменный дом, где засел Белаш с товарищами, простреливая перекресток на все четыре стороны. Венгры подтягивались поближе, чтобы забросать дом гранатами, вот тут и выкатились на горку тачанки.