Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... (СИ) - Кривенко Анна - Страница 73

Я едва дождалась, пока Григорий спрыгнет с подножки и протянет мне руку. Схватив его ладонь, я выскочила наружу, не чувствуя под собой земли.

Стоило мне только ступить на крыльцо, как дверь распахнулась.

И тогда я увидела их.

Гурьба детей бросилась ко мне с радостными восклицаниями. Они бежали, расталкивая друг друга, крича, смеясь, плача.

— Мама Варя! — закричал Ваня, его звонкий голос задрожал от слёз. Он первый вцепился в меня, прижался к моим ногам тощим телом и уткнулся лицом в живот. Я почувствовала, как он начинает сотрясаться в рыданиях.

— Ванечка… родной мой… — я обняла его обеими руками, прижимая к себе, ощущая, как на мою одежду падают его горячие слёзы счастья.

Вторым был Харитон. Подросток уже почти догнал меня в росте, но сейчас выглядел совершенно по-детски. Его лицо светилось радостью, хотя губы подрагивали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мы знали! Мы верили! — сказал он, крепко обняв меня за плечи.

— Я тоже верила, — выдохнула я, глотая ком в горле.

Потом — ещё руки, ещё лица. Крошечные ладошки тянулись ко мне, тёрлись о моё платье, обнимали, цеплялись за юбку. Дети смеялись и плакали, а я стояла среди них, поглощённая этой волной любви и счастья, и не могла сдержать слёз.

Я подняла глаза и увидела Марона.

Он стоял чуть поодаль, сияя, как медный самовар. Его лицо расплылось в широчайшей улыбке. Он прижал кулак к груди и слегка поклонился, как рыцарь на службе.

— Госпожа Варвара, — торжественно произнёс он. — Добро пожаловать домой.

Рядом с ним стояла Зося. Её глаза были красными от слёз, и она судорожно стискивала руку Марона. Но держалась — изо всех сил держалась. Только губы подрагивали.

— Зося… — я протянула к ней руку.

Она кинулась ко мне, обняла, спрятала лицо на моём плече. Я гладила её по спине, чувствуя, как мокрое пятно расползается по ткани.

— Всё хорошо… теперь всё будет хорошо… — шептала я.

Я не знала, сколько времени мы так стояли. Мне казалось, что я в раю. Что все муки, весь ужас, всё горе, через которые я прошла, были нужны только для этого мгновения.

И вдруг я услышала за спиной тяжёлые шаги.

Обернувшись, увидела Дмитрия Лавринова.

Он замер на пороге, уставившись на меня так, будто перед ним возникло привидение.

Его лицо побледнело, глаза широко раскрылись.

— Варвара Васильевна?.. — хрипло выдохнул он, подходя ближе, как человек, не верящий собственным глазам.

Он схватил меня за плечи, сжал, будто боясь, что я растаю, исчезну.

— Как? Как вам это удалось? Что произошло? — он засыпал меня вопросами, голос его срывался от волнения.

Я чуть повернула голову и кивнула в сторону.

Григорий стоял неподалёку. Он молча наблюдал за нашей встречей, улыбаясь — той счастливой, мальчишеской улыбкой, которую я уже обожала.

Он поймал мой взгляд и весело кивнул.

Доктор обернулся, проследил за моим жестом — и, увидев Григория, ошеломлённо выдохнул.

— Ах вот оно как… — только и сказал он, качая головой.

Я смотрела на них обоих — на строгого, всегда сдержанного Лавринова и на светящегося радостью Григория — и чувствовала, как в моей груди расцветает нечто новое. Тёплое, глубокое чувство. Ощущение, что я имею настоящую семью, которую сама себе выбрала. Семью, которую мне послал Бог во время испытаний.

Вокруг всё ещё смеялись дети. Маленький Ваня продолжал держаться за мою юбку, уткнувшись в неё носом. Харитон защищал меня от слишком пылких объятий малышей, оттесняя их аккуратно и не грубо — как настоящий старший брат. Марон и Зося стояли рядом, словно непоколебимые стражи.

И я знала: теперь всё будет иначе.

Я свободна.

Я дома.

И я больше не позволю, чтобы кто-то разрушил это счастье.

Поздний вечер окутал приют мягкой, почти сказочной тишиной. За стенами ветер шуршал в голых ветках, редкие капли дождя шлёпали по подоконникам, а в доме царила уютная полутьма, сквозь которую пробивался тёплый свет лампы.

Дети давно уже спали. Я заглянула к каждому, укрыла одеялами, поцеловала в макушки — и сердце наполнилось тем особенным теплом, какое даёт только счастье.

Мы сидели втроём на кухне — я, доктор Лавринов и Григорий. На столе стояли пустые тарелки — остатки ужина, а перед каждым из нас — чашки с горячим чаем. От них поднимался пар, в воздухе витал аромат мёда, трав и печёных яблок.

Мы разговаривали тихо, лениво, как общаются люди, которые пережили бурю и теперь наслаждались редким моментом покоя.

Сначала обсуждали освобождение, вспоминали, как всё случилось — словно не верили до конца. Лавринов снова и снова качал головой, искренне удивляясь.

— Такое чудо! Такое невероятное везение! — говорил он, задумчиво покручивая чашку в руках.

Я улыбалась, но в глубине души прекрасно знала: чудо не само свалилось с неба. Его выстрадали, его выстроили шаг за шагом. Кто-то попротил себе немало крови, прежде чем я вновь оказалась на свободе.

Разговор плавно перешёл на другое. Пили чай, вспоминали детей, смешные случаи в приюте. Но потом, как это часто бывает в часы откровенности, Лавринов вдруг наклонился вперёд, облокотился на стол и спросил:

— Но, признаюсь, всё равно не понимаю… Как вам это удалось, Григорий Александрович? — в его голосе прозвучала искренняя, почти детская любознательность.

Я замерла, сжимая чашку обеими руками.

Григорий опустил взгляд. Казалось, он собирался с мыслями, обдумывал — говорить или промолчать.

Глубоко вздохнул.

— Видите ли… — начал он негромко. — Моё положение несколько… весомее, чем кажется.

Я следила за ним с замиранием сердца. Признается ли он? Сейчас? Здесь?

И он признался.

— Я не просто человек без рода и племени, как вам казалось. На самом деле… я — племянник князя Яромира…

Повисла тишина. Густая, тяжёлая, ошеломляющая.

Доктор Лавринов моргнул, очевидно услышав нечто невероятное.

— Что?! — наконец выдохнул он. — Так мы же с вами… так вы же… да как такое может быть?! Вы же простой парень! Вы… вы… вы же, извините, штаны-то какие носите! — он всплеснул руками.

Я не выдержала и прыснула в кулак от смеха.

Григорий, всё ещё смущённый, покраснел, но улыбнулся.

— Да, — сказал он, почесав затылок. — Это правда. Одежда у меня простая, привычки тоже. Я никогда не стремился блистать в обществе… Это было моё решение. Жить по-другому. Подальше от балов и интриг.

Доктор смотрел на него, широко раскрыв глаза, потом хлопнул ладонью по столу.

— Да это ж надо! — воскликнул он с каким-то детским восхищением. — Вот так сюрприз! Я думал, вы сын зажиточного торговца какого-нибудь или, в крайнем случае, мелкопоместного дворянина. А тут — княжеская кровь!

Он расхохотался, искренне, заразительно, так что я не удержалась и засмеялась вместе с ним.

Смех прокатился по кухне, пронёсся под потолком и растаял в тёплой ламповой тишине.

Я смотрела на них — на строгого доктора с усталым лицом, на Григория с его смущённой, но счастливой улыбкой — и почувствовала вдруг, как радость захлестнула меня целиком. Это были мои люди. Моя новая семья. Те, кто был рядом не из долга, не по приказу — а по любви.

Мне не нужно было больше воевать и отстаивать свои права. Всё плохое осталось позади.

Я дома.

Я среди тех, кто любит меня и кого люблю я.

Подняв чашку, я улыбнулась и тихо сказала:

— За нас.

Григорий кивнул, его глаза сверкнули.

— За нас, — повторил он.

И доктор Лавринов, всё ещё посмеиваясь, поднял свою чашку:

— За новых друзей. За настоящую семью.

И в тот вечер мне казалось, что нет на свете ни одной беды, которую мы вместе не сможем преодолеть.

Григорий уехал поздно ночью, оставив после себя ощущение тепла и заботы. Я осталась ночевать в приюте, среди родных стен, под бормотание спящих детей и слабый скрип половиц.