Разведчик (ЛП) - Флинн Джек - Страница 14

Но я этого не сделал.

Вместо этого я повернул обратно к отелю с по-прежнему зашкаливающим пульсом и саднящими, сбитыми в кровь костяшками.

Изабель исчезла.

Она бросила зонт — зонт Ралстона — прямо там, на тротуаре, прежде чем скрыться внутри. Она смотрела на меня так, будто не была уверена в том, что видит, словно была напугана, но в памяти отложилось вовсе не это.

В памяти отложилось то, что скрывалось за этим страхом. Что-то еще. Что-то, в чем она еще сама не разобралась.

Я зашел в отель через боковой вход, быстро продвигаясь по коридорам и держась в тени: мне не нужно было, чтобы портье спрашивал, зачем я вернулся, и не нужно было, чтобы камеры видеонаблюдения фиксировали меня слишком много раз за один день.

Она была расстроена, это было очевидно.

Но мне не нравилось пребывать в неведении и не нравилось не видеть.

Быстрый взгляд на вестибюль подсказал мне, что к лифтам она не подходила и на гостевые этажи не направлялась. Нет. Она пошла по коридору, ведущему в заднюю часть отеля. Туда, куда уходил персонал, когда не хотел, чтобы его видели.

Я пошел следом.

В воздухе едва уловимо витал ее аромат — ваниль и что-то более мягкое, что-то теплое. То, что мне совершенно не следовало замечать, но я, блядь, все равно замечал.

Служебные уборные были спрятаны в конце коридора, рядом с комнатой отдыха.

Одна из дверей была закрыта.

Я подошел ближе, прислушиваясь. Сначала ничего. Затем — звук льющейся воды.

Она была внутри.

Хорошо. Она взяла секунду, чтобы перевести дух и взять себя в руки. Этого должно было быть достаточно; мне следовало развернуться и уйти, оставить ее наедине с той бурей, что бушевала в ее голове.

Но тут я услышал это.

Тихо. Напряженно.

Звук, который я знал слишком, блядь, хорошо.

Я замер, и каждая мышца в моем теле напряглась.

Она что, плакала?

Мои пальцы сжались в кулаки: от мысли о том, что она дрожит и рассыпается на части за этой дверью, что-то острое скрутилось внизу моего живота. Возможно, мне следовало повести себя иначе.

Нет.

Я прислушался внимательнее. И тогда я понял: она не плакала. Она дышала — неровно, прерывисто. Ее дыхание срывалось вовсе не от рыданий, оно срывалось от чего-то другого.

Блядь.

Этот звук — низкий, запыхавшийся, с легкой паузой между выдохами — не был горем.

Это была потребность.

Жар мгновенно и резко лизнул мой позвоночник.

Я уперся рукой в дверной косяк, медленно выдыхая через нос.

Иисусе Христе.

Мне следовало уйти и оставить ее в покое. Но я этого не сделал. Я стоял там с тяжело бьющимся пульсом и сжатой челюстью, а мое тело уже реагировало. Потому что я знал эти звуки. И от этих звуков у меня моментально встал.

Мне не следовало стучать в дверь. Следовало уйти, засунуть руки в карманы, развернуться на каблуках и увеличить расстояние между нами настолько, насколько это возможно.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Изабель стояла перед раковиной; ее пальцы вцепились в край столешницы, а тело застыло в напряжении. Зеркало над раковиной все еще было запотевшим от душа, который она так и не приняла, а воздух был густым от жара и ее безошибочно узнаваемого аромата.

Она увидела меня в зеркале прежде, чем повернуться. Ее губы слегка приоткрылись, а щеки пылали румянцем.

Я закрыл за собой дверь — не на замок, просто прикрыл.

Она не пошевелилась и ничего не сказала. Ей и не нужно было. Потому что я знал.

Знал точно, чем она занималась, почему ее кожа так светилась, почему ее дыхание все еще было слишком частым и почему она никак не могла встретиться со мной взглядом.

Она пыталась стереть это: вымыла руки, растерла кожу, но это не имело никакого значения. Я все еще чувствовал ее запах.

Я подошел ближе. Медленно. Намеренно.

Ее дыхание прервалось, но она не отступила.

Я потянулся к ее руке — к правой, потому что знал, — и нежно взял ее в свою. Ее пальцы слегка задрожали, когда я поднес их к губам и поцеловал.

Мягко. Едва касаясь. Ее аромат въелся в кожу — теплый, слабо сладкий и чертовски притягательный. Я сделал глубокий вдох, проводя губами по кончикам ее пальцев и выдыхая на них тепло.

Она вздрогнула.

— Ты в порядке? — спросил я голосом более низким, чем планировал.

Она быстро кивнула, но ее пульс бешено бился на шее.

— Я... я в порядке.

Ложь.

Она была смущена, может быть, даже пристыжена, и это было мило. Эта мягкость, эта невинность, эта первозданная, беззащитная реакция — словно она не знала, что делать с тяжестью этого момента.

А вот я знал.

Потому что, блядь, я хотел.

Хотел почувствовать жар ее кожи на своих губах, хотел попробовать на вкус ту скользкую, ноющую часть ее тела, к которой она прикасалась всего пару минут назад.

Моя хватка на ее запястье чуть усилилась. Она ахнула, вскинув глаза, чтобы встретиться с моим взглядом. И в них я увидел это — тоску, любопытство. Голод, которому она еще не дала имени, но я чувствовал его — он вибрировал между нами и пульсировал в моих венах.

Я мог бы взять ее прямо тогда.

Мог бы прижать ее к столешнице, скользнуть пальцами в тот жар, который она пыталась смыть, провести языком по каждому дюйму ее тела, пока она не усвоит, что, как бы сильно она ни старалась... ей от меня никогда не избавиться.

Но затем...

Уилл.

Его имя прорезало туман в моей голове, словно лезвие — острое и безжалостное. Уилл мне доверял.

Я стиснул челюсти, делая медленный, глубокий вдох и заставляя свое тело подчиниться чему-то иному, а не только инстинктам. Отступи. Блядь, отступи.

Я отпустил ее руку. Сделал шаг назад. Создал между нами пространство, хотя каждый дюйм давался с невозможным трудом.

Ее губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не знала что.

А я знал. Я хотел сказать, что все еще чувствую ее запах. Что я все еще могу ощутить ее вкус в воздухе. Что я, блядь, не какой-то там святой, и если она посмотрит на меня так еще хоть секунду, я разрушу каждую границу, которую сам же и установил.

Но я не сказал ни черта. Вместо этого я медленно выдохнул, проводя рукой по волосам.

— Увидимся завтра, — сказал я хриплым, неровным голосом.

А затем просто ушел. Потому что, останься я? Я бы уже не остановился.

11

ИЗАБЕЛЬ

На следующее утро передо мной выросли железные ворота Доминион-холла, внушительные даже в мягком утреннем свете. Темные, тяжелые и причудливые узоры ковки сплетались в острые края, напоминавшие о мужчинах, которые жили за ними — неприкасаемых, безжалостных, в мире, отделенном от города, раскинувшегося сразу за массивными стенами поместья.

Я поерзала на водительском сиденье, барабаня пальцами по рулю и не будучи уверенной, не совершаю ли я ошибку.

Приезд сюда был импульсивным поступком, возможно, даже безрассудным, но после вчерашнего — после него — я не могла держаться в стороне.

Мне хотелось о многом поговорить.

Я потянулась к кнопке домофона, нажимая ее до того, как успела бы засомневаться. Почти сразу же раздался резкий щелчок, и сквозь динамик просочился глубокий, хриплый, как гравий, голос.

— Да?

Я слегка вздрогнула, а затем подалась вперед.

— Э-э... это Изабель.

Повисла пауза, а затем в голосе проскользнули нотки веселья. Это был Маркус.

— Ну надо же. И чему мы обязаны таким удовольствием?

Я прочистила горло, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Я приехала к Райкеру.

Снова пауза, а затем раздался тяжелый скрежет открывающихся ворот.

— Проезжай, — сказал Маркус, и в его тоне явно читалась ухмылка. — Постарайся не заблудиться.

Связь оборвалась с такой категоричностью, что места для колебаний почти не осталось; я тяжело сглотнула и поехала вперед.

Извилистая подъездная дорожка, ведущая к Доминион-холлу, в дневном свете захватывала дух еще больше: поместье гордо возвышалось на фоне гавани Чарльстона, а утренний туман, наплывающий на воду, казался чем-то из сказочного сна. Величественный особняк раскинулся на утесе, представляя собой идеальное сочетание истории и власти; с раскидистых старых дубов, обрамляющих дорожку, свисал испанский мох, а в воздухе густо пахло солью и землей.