Мама-попаданка. Хозяйка старой пасеки (СИ) - Белильщикова Елена - Страница 7

Меня провели прямиком в комнату Ольги Петровны. Она полулежала на пышно взбитых подушках, укрытая одеялом, несмотря на довольно-таки теплое утро. Солнце из окна падало прямоугольниками прямиком на ее постель, захватывало краешком худощавые старческие руки в узелках выпирающих вен. У Ольги Петровны, кроме Михаила, были еще дочери. Обе они жили еще дальше, чем он. Говорили, что тоже собираются приехать, побыть с угасающей матерью напоследок. Но все понимали, что могут и не успеть. Ольга Петровна и правда выглядела бледной, как смерть, во всем: и побелевшая кожа, и бескровные губы, и тусклые волосы, и даже глаза — ледок тающий.

— Оставьте нас! — махнула слабой рукой Ольга Петровна. — Поговорить нужно. С глазу на глаз.

Она тут же закашлялась. Нас оставили одних, и я сама схватила графин с водой, чтобы налить воды. Ольга Петровна сделала несколько жадных глотков из стакана, едва удерживая дрожащей рукой дорогой хрусталь, и кивнула в знак благодарности.

— Садись, Велена. Разговор у меня к тебе непростой будет. Раньше я не слушала людские пересуды. Людям лишь бы языками помолоть, кому-то кости перемыть. А я никогда не замечала тебя рядом со своим сыном, так что никаким слухам и не верила. Но сейчас он вернулся домой, жена у него молодая, хорошая. Да и дни мои на исходе, скоро Михаил без моего материнского совета останется… Поэтому я должна знать, должна спросить тебя. Врут люди насчет вас? Что роман у вас был, а может, и есть, раз сразу после приезда он о тебе вспомнил?

Глава 4

От волнения у меня ослабели ноги. Я присела на краешек стула с мягкой обивкой. В деревне таких не было. А в барском доме вряд ли кто-то решился бы посидеть на мебели, не предназначенной для прислуги. Я нервно поправила складки на коленях, облизнув пересохшие губы, глядя куда-то в пол.

— Посмотри на меня, Велена. И отвечай честно. Есть у тебя что-то с моим сыном? — строго спросила Ольга Петровна.

— Нет, — я помотала головой. — И не будет никогда. Он женатый человек теперь. Я Елизавету Федоровну уважаю и врагом ей быть не хочу.

Сделав еще глоток воды, Ольга Петровна со стуком отставила стакан. Она с усилием приподнялась, глядя мне в глаза.

— А было?

— Было, — вздохнула я. — Очень давно, еще до его отъезда. Это все позади. Я поумнела, больше не надеюсь, что барин простушку вроде меня замуж позовет. Теперь я место свое знаю.

— Это хорошо, — кивнула Ольга Петровна, улыбаясь бледными губами. — Не хочу я разлада в семье сына. Невестка у меня красивая, хорошая, семья у нее богатая и знатная. Пусть счастливы будут.

Она вымоталась от этого разговора и обессиленно откинулась назад, на миг прикрыв глаза. Я подошла ближе, чтобы поправить ей подушки поудобнее. Ольга Петровна схватила меня за руку.

— А сын твой? От кого он? От Михаила?

Я кивнула.

— Да, но я не собираюсь даже говорить Вашему сыну об этом. У него скоро появятся дети от законной супруги, а мы… мы ни на что не претендуем.

Увы, этих слов Ольга Петровна уже не услышала. Она вздохнула одновременно и тяжело, и с облегчением, наконец услышав ответ на тревожащий ее вопрос, глаза закрылись, голова бессильно запрокинулась назад.

— Ольга Петровна! — закричала я, затрясла ее за плечи.

Она не отзывалась. Превратилась в моих руках в обессиленную тряпичную куклу. Но присмотревшись, я поняла, что Ольга Петровна хотя бы дышит. Я ринулась к двери, в коридор с криком:

— Помогите! Сюда! Ольге Петровне плохо!

И чуть не врезалась в Руфь, которая стояла прямиком под дверью. С корзиной яблок в руках. Хотя кухня и столовая совсем в другой стороне. Это была молоденькая, только-только двадцать лет исполнилось, служанка. Ее рыжие волосы отливали краснотой. Хрупкая фигура, легкая бледность веснушчатого лица, большие глаза с длинющими ресницами — Руфь выглядела наивной и мечтательной девушкой. Но сейчас в ее взгляде точно было что-то хитрое, нехорошее.

— Сейчас на помощь позову! — кивнула Руфь. — А мне… к Елизавете Федоровне нужно.

Я не успела даже ничего сказать: она убежала прочь. Хотя это выглядело странным! Елизавета здесь без году неделя, а Руфу волновало ее поручение больше, чем то, что Ольга Петровна, возможно, умирает.

«Руфа слышала наш разговор, — поняла я. — И теперь все расскажет Елизавете! Что теперь будет со мной и Тимошкой?»

— Руфа, стой, пожалуйста! — я бросилась за ней и схватила за руку. — Не говори о том, что услышала! Ты же понимаешь, что Елизавета Федоровна начнет считать меня соперницей и возненавидит!

Руфь с неожиданной твердостью для своих мягких черт лица и светлых глазищ выдернула руку из моей хватки.

— Барыне я врать не буду, и не мечтай!

Наверно, это было неизбежно? Рано или поздно до Елизаветы все равно дошли бы слухи, с кем у ее мужа был роман. Да и своими глазами она видела, что он оказывает мне знаки внимания. Но я все равно запаниковала, готовая умолять Руфу, чтобы она ничего не рассказывала.

— Руфа, послушай…

В этот момент под окном раздался детский голосок. Я узнала бы его даже среди тысяч. Тимошка?! Как здесь оказался мой сын?! Пока я отвлеклась, Руфа убежала. А я бросилась к окну. Там и правда стоял Тимошка, совсем недалеко от дома, и разговаривал с кем-то из прислуги. Полноватая, аккуратно одетая женщина кивала и показывала ему, видимо, как пройти к черному ходу, которым пользуются слуги.

«Куда смотрел Данила?! Он же обещал присмотреть за ребенком!» — зло подумала я.

Подобрав подол, чтобы не споткнуться, я побежала на выход. Поздно. Когда я выскочила на улицу, передо мной открылась как раз та картина, которой и боялась. Михаил. Он присел на корточки перед Тимошкой, о чем-то с ним говоря с улыбкой. Их сходство было очевидно. Я застыла на месте, от волнения прикрыв рот ладонью, не зная, что делать дальше.

Михаил заметил меня. Он встал и выпрямился, после чего за руку подвел Тимошку ко мне. На губах улыбка, а вот глаза… У меня перехватило дыхание от такого жесткого опасного взгляда.

— Представляешь, он сбежал из-под присмотра! Испугался за тебя! — Михаил потрепал Тимошку по волосам.

Он подбежал ко мне и крепко обнял. Виновато заглянув в глаза, Тимошка нахмурился.

— В деревне говорят, что новая барыня тебя со свету сживет, — сказал он жалобно. — Я боюсь за тебя, мама! Вот и прибежал за тобой!

— Глупости они говорят, — вздохнула я, приобнимая сына за плечи.

Наклонившись, я поцеловала его во встрепанную макушку. Тимошка несмело улыбнулся. Здесь, так близко к барскому дому, ему практически не случалось еще бывать. Так что взгляд был робким и неуверенным, настороженным, как у крохотного зверька, который только-только первый раз выбрался из норы.

— Моей женой уже пугают детей. Нужно бы рассказать это ей за обедом, посмеяться, — усмехнулся Михаил, а потом наклонился, глядя в глаза Тимошке. — Не волнуйся, никто не обидит твою маму. Иди поиграй немного, нам с ней нужно поговорить.

Тимошка послушно кивнул и убежал. Михаил же схватил меня за локоть, буквально силой заволакивая за угол дома. Подальше от чужих глаз. Я споткнулась и ойкнула, но Михаил даже не заметил этого. Ярость от него исходила такая, что я почти чувствовала ее кожей.

— Не о чем нам с Вами разговаривать, Михаил Алексеевич, — дернулась я, пытаясь высвободиться.

Михаил уже сбросил маску. Теперь на его лице была написана ярость, темная и обжигающая. Он схватил меня за горло, прижимая к стене. Дышать хватка его пальцев позволяла, но я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги. Которой никуда не деться из-под этого стального режущего взгляда.

— Как же не о чем? — прорычал Михаил. — Может, о моем сыне? О котором ты не удосужилась мне сказать! Думала, я не узнаю, не догадаюсь? Да у него мои глаза, это же сразу видно! Ты понимаешь, что я с тобой сделаю за такую ложь?

От несправедливых обвинений у меня на глаза навернулись злые горячие слезы.

— А как бы я тебе об этом сообщила? — пришипела я. — Неграмотная я, барин, если ты забыл!