Наследие (сборник) - Виндж Джоан - Страница 12

Неожиданно осознав эту опасность, д'Артаньян утвердил себя на канате, протянутом над метафорической пропастью его отчаяния. Он поклялся вынести всё и сделать всё, что должен, ведь теперь значение имеют лишь две вещи. Во–первых, его собственная жизнь, во–вторых, награда, которая ему тысячекратно причитается. Не корабль и не свобода, а знание, что «Сиаманг и сыновья» заплатят за все. Они заплатят за то, чтобы привезти Митили Фукинуки назад в Демархию, заплатят за смерть Секки–Олефина… но за то, что они сделали с будущим Небесной системы, они никогда не смогут расплатиться полностью.

Он терпел: подчинялся, заискивал, улыбался — все время улыбался. Он существовал ради будущего. Он стал канатоходцем над звездной пустотой, раскинувшейся между прошлым и целью. Находя уединение в своей каюте, он погружался в частный мир Митили Фукинуки. Рылся в ее шкафчике, в книгах и документах. Сперва он чувствовал некоторое смущение, но затем стал копаться все настойчивей. Были тут идеально безликие руководства по астронавигации, книги поэтического и философского содержания, и не только современные, а и переведенные на англо труды всех ценившихся здесь культур Древней Земли. Абзацы были отмечены скобками, вопросительными знаками, восклицательными; заметки самой Митили уже не умещались на полях блестящих пластиковых страниц, а выплескивались за их пределы, в блокноты.

Он начал читать их, как читала она, заполняя пустоту времени. Он ощущал ее присутствие во всем читаемом, в каждом из маленьких открытий; это даровало ему спокойствие и силу среди тоски и гнева. И наконец он постиг, почему старательская его карьера не задалась: он ненавидел одиночество, а проводить время с отцом было все равно что проводить его в одиночестве. Но ему грезился собственный корабль, с Митили Фукинуки в команде. Им больше никто не понадобится, больше ничто, они станут единым целым. Он раскрыл книгу стихотворений, за которую, по всему судя, часто брались, и увидел на полях комментарий, написанный ее незатейливым почерком с обратным наклоном:

Смерть настанет в одиночестве; но не может нее это одиночество быть сильнее, чем при жизни?

Он отыскал в своем рюкзаке восковой карандаш и медленно, будто в его руках не осталось силы, написал: Да, да, да… Видение недвижимого тела Митили в крутящейся пыли Второй планеты заставило его задохнуться; он захлопнул книгу.

Нет. Я не ошибся!

Он аккуратно уложил книгу в рюкзак, но читать после этого забросил.

А если он ошибся? В этом случае он такой же преступник, как и сам Сиаманг. Если Митили Фукинуки погибла по его вине, тогда… пускай даже он останется в живых, чтобы выступить в суде, этого может оказаться недостаточным против слова Сиаманга. Сиаманг влиятелен, а он беспомощен. Без Митили ему нечем будет подтвердить свои заявления.

Если она погибла, нужно как–то гарантировать осуждение Сиаманга. Надо отыскать какой–нибудь способ, чтобы Сиаманг сам себя выдал. Камера разбита, радио не работает, даже диктофона нет… но постойте…

Он тихо поднялся и выскользнул из каюты.

Они уже достаточно углубились в пространство Демархии; до высадки в Мекке оставалась сотня килосекунд. Д’Артаньяну наконец удалось выйти на связь по радио. Под присмотром Сиаманга он договорился о пресс–конференции по случаю их возвращения. Сто килосекунд. А улик по–прежнему нет.

— Рыжий, хватит. Отпразднуй же наше близкое возвращение к цивилизации! — Сиаманг добродушно, без признаков сарказма, улыбался и широко жестикулировал. — Господи, какое счастье вернуться к настоящей жизни! Я ничего не хочу, только бы забыть эту проклятую переделку.

— Я тоже, начальник. Чем скорее, тем лучше.

Д'Артаньян последовал за Сиамангом вниз, подделываясь под вроде бы хорошее настроение другого. Хаим пил соевое молоко, разбавленное водой: пытался заглушить хронические желудочные спазмы. Сиаманг предпочел что–то другое, но явно крепкое. Впрочем, настроение у Сиаманга не изменилось, он оставался весел и дружелюбен, болтал на невинные темы, перескакивая с одной на другую, острил, лишь изредка проявляя ироничную снисходительность.

— …ну хоть одну со мной выпей, Рыжий?

Сиаманг толкнул к нему по металлической столешнице питьевую грушу с намагниченной вставкой на дне.

— Неужели тебе такая малость повредит?

— Уж поверьте, начальник, еще как повредит. Я бы с радостью выпил, но я просто не могу употреблять алкоголь.

— А это не водка. — Голос Сиаманга сделался заговорщицким и слегка ожесточился. — Я хочу, чтобы ты со мной выпил, Рыжий. Отказ не принимается.

— Нет. Извините.

— Выпей сейчас же. — Сиаманг рассмеялся. У Хаима свело живот. — Окажи мне услугу.

Д'Артаньян поколебался. Сидя с отсутствующим видом, он теребил пальцами металлическую полоску под высоким воротником куртки.

— Ну хорошо, начальник, но только по одной. Если вы мне тоже услугу окажете.

Сиаманг удивленно посмотрел на него.

— О чем это ты?

— Я хочу, чтобы вы расплатились со мной. Я попросил бы предоставить мне корпоративный кредит в размере стоимости изыскательского корабля.

Сиаманг нахмурился.

— Я переведу средства на твой банковский счет.

Он помотал головой.

— Иногда прямые переводы не… регистрируются вовремя. Я хочу, чтобы вы заверили ваучер своей подписью прежде, чем я отмажу вас от этих убийств.

Сиаманг нахмурился еще сильней, потом медленно поднял брови.

— Ну что ж, Рыжий, уважим твою просьбу. Впрочем, не думаю, чтобы ты меня сдал, если вдруг. Ты увяз в этом дерьме так же глубоко, как и я. Ты и себя вместе со мной утащишь.

Он поднялся и покинул каюту.

Д'Артаньян тревожно разглядывал чашку. С Сиамангом ведь ничего не произошло. Он медленно повернул металлическую полоску вокруг шеи.

Ну и хрен с ним. Оно стоит боли в желудке. Оно стоит чего угодно, лишь бы помогло мне добиться желаемого.

Вернулся Сиаманг и толкнул через стол ваучер.

— Этой суммы достаточно?

Д'Артаньян схватился за ваучер, как голодный за еду. На секунду ему стало дурно от осознания, что может сделать эта сумма для его будущего.

— Да, как раз достаточно, — хрипло ответил он. Сложил листок и засунул в ботинок. Поднял со столика питьевую грушу. — Выпью за это.

Он вытянул соломинку и стал потягивать напиток. Вопреки ожиданиям, он ничего не ощутил, лишь деликатную сладость грушевого сока. Удивленный, он продолжал пить, пока не осушил грушу.

Сиаманг тоже выпил и улыбнулся.

— А для чего тебе корабль, Рыжий? Не собираешься же в мусорщики на благо человечества податься?

— Я сыт по горло мусором, начальник. Я переработал почти весь мусор, какой был способен…

Он прищурился. Свет, отражаемый столешницей, резал ему глаза. Да полно тебе, это невозможно. Внезапно его пробил испуг, что таки возможно.

— Хочешь стать старателем, как Секка–Олефин?

Он посмотрел на Сиаманга.

— Не таким, как Секка–Олефин. Он… совершил ошибку.

От голоса Сиаманга у него зубы заныли, а по коже побежали мурашки. Ему мерещилось, что тело подвешено на веревках.

— И не таким, как мой старик… я не собираюсь повторять ошибки.

Заткнись! Он помотал головой. Свет разбивался на призмы.

— Что за ошибка, Рыжий? Какая такая ошибка, что человек твоей профессии еще не совершал ее?

Хаим едва не выкрикнул ответа, его затрясло от неконтролируемой ярости. Задохнулся словами в приступе внезапного омерзения к себе.

Почему Сиаманг ничего не чувствует?

Потом он понял, что Сиаманг ничего не пил, кроме (фруктового сока. Сиаманг совершенно трезв, а его самого подвергают последнему испытанию…

Город Мекка раскрылся перед ним и облек, подобно красочному трепетному иномирскому цветку, в мозгу раздалось пение хора, пение городских голосов, пение жизни вечной. Он поднял жизнь на руки и пригубил… жизнь заструилась по его призматическим пальцам светозарными дождевыми струйками. Он был вечен. Он смеялся, вдыхая ароматы городских звуков, аккорды корицы и гвоздики с лейтмотивами гардении… коррупция… аромат прорастал, оглушал его, бил по ушам, раскалывал душу, подобно кристаллу, раскалывал городской кристалл… Вонь распада забивала ноздри и рот, следом легкие, она была как гранитная пыль, а хрупкие башни выцветали, скукоживались и оседали кругом, подобные распадающимся телам жертв предательства… смерть вечна, только смерть… ее лицо, все лица разворачивались к нему, обращались в прах, становились добычей червей, гнили и разлагались… Я тебя знаю… Митили, я тебя знаю… голос отказал ему… Я знаю, ты не!.. Я знаю… Он услышал ее всхлипы, подобные цветам и кристаллическим каплям, кислотой выедавшие ему внутренности, словно посмертный распад… Я не хочу! Не хочу умирать… хочу жить… Я должен… Я хочу жить… Уловленный в лапы смерти, пожираемый червями заживо, он наблюдал за гниением собственной плоти, видел, как та отваливается от его костей… настал конец, конец света…