Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 11

— Командир. Ну? — спросил он, помогая мне со спиной парашюта. — Цел, старшина. Машина — посмотрите.

Прокопенко слез с крыла, пошёл по обводу, вёл пальцем по плоскости. Считал не вслух, под нос. Я выбрался, спрыгнул на землю — приземлился на левую, правую держал. Стянул шлемофон, потёр обожжённый висок, на котором осталась полоса от резинки.

— Четырнадцать, — сказал Прокопенко, докончив круг. — Четырнадцать пробоин, командир. По правой плоскости — восемь, две навылет. По хвосту — три. По фюзеляжу — три, одна у бронекоробки, об неё и тукнуло, не пробило. В силовых — ни одной. Молодец машина. — Постоял, пощупал пальцем край пробоины, нюхнул — горело там что-нибудь или нет; не горело. — Бензопровод цел. Гидравлика цела. Радио цело — провод аккуратно прошёл осколок, в палец рядом, не задело. Тяги цели. Винт цел. Командир, вы её привели в полном строю.

— Ваша работа, старшина. — И ваша тоже. Шли вы её бережно. — Помолчал. — Кисть как? — Ноет. — Ясно. Идите к командиру. Я машину к вечеру в строй верну.

Я отошёл от семёрки, и только тут заметил, что у меня дрожат колени. Не от страха — страха в полёте я не чувствовал, просто работал. От того, что напряжение, которое держало меня всё это время от завтрака до посадки, теперь сходило, и тело искало, куда его деть. Я постоял у соседнего капонира, подождал, пока пройдёт. Прошло за минуту.

Беляев стоял у своей машины, тоже только что слез. Ремень не застёгнут, шлемофон на плече, в зубах папироса, спичку прикуривал боком от ладони.

— Соколов. Сюда. — Я подошёл. — Первый после госпиталя — нормально. Звено вернулось целым. Замечание одно: на цели висел лишнее. Две секунды. Я видел. Двух секунд — и всё, из-под тебя бы вышибли. Запомнил? — Запомнил, товарищ капитан. — Иди. Завтра скажу — что и куда.

Я отошёл. Замечание было точное. Оно не было ругательным; оно было сделано в той форме, в которой делаются замечания пилотам после первого удавшегося боя — коротко, по делу, без хвалы и без упрёка. Беляев заметил две секунды. Он считал по машине, не по глазам — потому что глазами с его положения мою работу на цели он видеть не мог; значит, считал по тому, как ушла моя машина, как поздно она нырнула. Это я ему запишу в план — как всё то, что Беляев замечал, и не говорил, и говорил.

И ещё: Беляев не сказал ни про зенитку, ни про то, замолчала она или нет. Он сказал только про две секунды. Это значит, что в его голове работа на цели — это работа на цели, а замолчавшая зенитка — это уже не моё, это полк, штаб, разведка, чьи-то донесения. Лётчик, который думает, что он сделал важное и теперь ему положено хвалу, — лётчик, у которого нет двух секунд, чтобы выйти. Беляев это просеивал годами, я просеивал это сейчас, разом, за один разговор у машины.

В землянке после полудня было пусто и душно.

Кравцов сидел у своего столика в углу, писал. Степан выходил во двор, потом возвращался, доставал кисет, скручивал не торопясь. Жорка лежал на верхней наре с гармошкой на груди, не играл — держал её как кладут руку на грудь, когда задумываются. Ваня где-то у Прокопенко, как всегда. Филиппов читал. Котов возился где-то у санитаров со своим плечом со вчера.

Я сел на свою койку у окошка. Положил планшет рядом. Достал блокнот Соколова — тот самый, что лежал в планшете с первого дня, с чужим школьным почерком. Карандаш химический, тупой, я его подточил левой о бортик нары — медленно, с обкатами, прижимая большим пальцем. Нашёл в блокноте свободную страницу, последнюю.

Левой писать оказалось не так плохо, как я думал, — буквы выходили крупные, кривые, но читаемые. Положил блокнот на колено, придерживая правой ладонью у корешка — пальцы у правой работали как груз, не как рука. Я писал короткими словами, как пишут лётчики в полевой блокнот, когда рук не хватает, а голова занята:

«5 июля. Ил-2. Переправа у Бобруйска. Зенитка спарка. Эрэсы вниз, в пикировании, с разворота. Горизонтально — почти бесполезно, с пикированием точнее. На цели не висеть. Две секунды лишних — и нет. Беляев заметил. Замечание принял».

Подержал страницу под пальцем, посмотрел, закрыл блокнот. Это была первая запись от моего имени в этой жизни. Первая запись пилота Соколова, у которого внутри Наумов. Не мудрая, не глубокая. Прикладная. Как и должно быть после первого вылета.

И ещё. Под этой записью я допишу со временем — какой строй держит Беляев, как ведёт Степан, как у Филиппова с осмотрительностью; какой ветер на каком направлении; какие у наших соседей высоты; что у немцев с зенитками в каком районе. Всё это надо собирать. Это и будет настоящая лётная книжка — не та, которую сдают в штаб, а та, которая остаётся в кармане. У Соколова такой не было; у меня будет.

Из дверного полога вошёл Жорка — не помню, когда вышел, но вышел и вернулся. Постоял, не говоря ни слова. Потом сел на край моей нары, не вплотную.

— Лёш. — А. — Ты речь Сталина слыхал? — Какую. — Третьего числа была. К народу. Мы у репродуктора стояли, всем полком. Ты в санчасти лежал, наверное, проспал. — Проспал, — сказал я. Это была чистая правда; третьего я лежал в санчасти под марлей и не знал ни про какой репродуктор. — Бурцев сказал — на завтра митинг полковой собрать. Будет читать речь по записи, у себя есть. Послушаешь. — Послушаю.

Он помолчал. Гармошка лежала у него на коленях, он крутил её в руках, не открывая.

— Тяжёлая речь, Лёш. Не из тех, после которых поют. После такой — молчат. — Угу. — Ладно.

Встал, пошёл к своей наре. Гармошку положил на одеяло, не сыграл ни ноты. Лёг лицом к стене.

Я ещё посидел на койке. За оконцем землянки темнело — медленно, как темнеет в июле, — и в темнеющем свете на тумбочке у входа по-прежнему лежала фотокарточка Смирнова, лицом вниз. Я подумал, что её никто, кажется, переворачивать не собирается; и я тоже не пойду. Каждый сам решает, когда.

Потом достал из планшета письмо Тани — то, второе, с ёжиком на полях. Прочитал ещё раз, левой рукой держа лист над одеялом. Ёжик стоял в ступе, круглый, с двумя точками вместо глаз, ни весёлый, ни печальный. Я смотрел на него и думал, что Тане надо будет ответить — не сегодня, не завтра, но скоро. С каждым днём её ожидание становилось длиннее, и я это знал, потому что и сам стоял когда-то на её стороне у пустого почтового ящика. Я знал и то, как пишут такие ответы — коротко, ровно, без жалоб, чтобы не передать ей моё на её плечи. И знал, что писать буду я, а почерк должен быть Соколова, и над этим почерком придётся посидеть ещё не один вечер с правой, которая отойдёт. Но это всё — потом. Не сегодня.

Сложил письмо вчетверо, как было сложено, ёжиком вверх. Убрал в планшет. Застегнул клапан.

Завтра в полдень — митинг. Бурцев будет читать речь, которой я не слышал. В той жизни я знал о ней из книг. В этой — пропустил. Завтра услышу. А пока — день закончен. Пятый июля сорок первого. Один вылет в строю. Четырнадцать пробоин, в силовых — ни одной. И первая моя запись в блокноте.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Правая кисть отдавала ровно, как маленький мотор, и под этот ритм я заснул, не заметив когда. Уснул сразу, без сновидений, как засыпает человек, у которого день получился.

Глава 5

Утро шестого числа я узнал по тому, как ныла правая рука.

Кисть отдавала ровно, не приливами, а ровным глухим током — как маленький мотор, к которому уже привыкаешь и перестаёшь его слышать, но потом, в тишине, замечаешь снова. Я лежал минуту, разглядывая знакомый потолок землянки — доски, ветки, серый свет в щелях, — и слушал, что в землянке. Землянка не спала. Кто-то у дальней стены тёр сапог суконкой. Кто-то у входа разговаривал вполголоса, не разобрать слов левым ухом. Звон в нём держался, но был сегодня тише обычного. Я сел.

У койки Смирнова стояли двое — Степан и Кравцов. Стояли молча, спиной ко мне. Кравцов держал в руках вещмешок Смирнова, развёрнутый, плоский. Степан складывал в него аккуратно: сначала шинель — в три раза, потом гимнастёрку, потом запасные портянки, потом маленький тёмный свёрток с чем-то твёрдым, я не разглядел. Затем — кисет с ремешком, я узнал его, тот самый, с которого Смирнов вчерашним днём чистил сапог; кисет Степан в руки взял двумя пальцами, переложил, не открывая. Завязал тесёмкой. Подал Кравцову.