Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 37

Бурцев встал. Кивнул мне. Вышел.

Я посидел ещё минуту. Потом лёг. Снаружи, за полосой, в темноте редкими толчками работала дальняя артиллерия. Не наша. Я закрыл глаза и подумал не про Волошина. Про лейтенанта 3-й эскадрильи с заплаткой на рукаве. Я не знал его имени. Я даже не подумал тогда спросить. Сейчас стало важно — узнать. Завтра у Беляева спрошу.

Заснул я быстро.

Десятого и одиннадцатого августа полк работал. Без потерь. Я ходил оба дня в паре с Морозовым по знакомому квадрату западнее Ельни — короткая работа по тыловым колоннам. Семёрка ходила ровно. Левая ШВАК — седьмой, восьмой вылет подряд без заклинивания. Прокопенко после посадки одиннадцатого только мотнул подбородком: «Ходит». И всё.

Двенадцатого утром на полосу пришла полуторка.

Я был на стоянке у семёрки. Прокопенко проверял рули. Хрущ заряжал ленты. Утро было серое, ровное, пахло маслом и хлебом — у столовой пекли в этот раз вовремя.

Полуторка остановилась у штабной землянки. С неё сошли четверо.

В свежих гимнастёрках. С новыми кубарями. Фуражки в линию — в одну, как будто их везли так и к каждой подгоняли по линейке. Самый младший на вид — крайний справа. Не самый младший по росту, по тому, как он смотрел.

Они построились прямо у машины. Не сбились с шага. Кто-то их к этому приучил, и они старались.

Им было по девятнадцать. Соколову было двадцать. Мне — достаточно, чтобы смотреть на них как старший.

Кожуховский вышел из штабной, принял документы. Что-то им говорил негромко. Они отвечали по уставу: «Так точно», «Никак нет». Один за другим.

Потом Кожуховский махнул рукой в сторону землянок. Пошли.

Один из них — крайний справа, тот самый младший на вид, — на полпути к нашей землянке вдруг сел на корточки у входа. Не заходя. Сел и стал перематывать портянку. Он, видно, шёл и чувствовал, что в сапоге не так, и наконец дошёл до точки, где терпеть стало нельзя. Снял сапог. Развернул портянку. Стал пробовать заново. Раз. Второй. На третий — встал, попробовал в сапог, и сапог не держал.

Он покраснел. Под подбородок. Сел снова.

Прокопенко прошёл мимо моей машины, не глядя на меня. Подошёл к лейтенанту. Сел напротив, на корточки. Не сказал ни слова. Взял у него из руки портянку. Расправил. Положил на колено. Показал — левой ноге. Развернул. Намотал. Не свою — на воздух показывал, как пальцы держат края. Потом — правой ноге. Лейтенант кивал. Серьёзно, очень серьёзно — будто ему объясняли заход на цель.

Прокопенко встал. Мотнул подбородком — «давай». Пошёл обратно к моей семёрке.

Лейтенант ещё раз сел, попробовал, замотал. Сапог надел. Встал. Сделал шаг. Сапог сидел.

Он посмотрел в сторону Прокопенко с тем чувством, с которым курсанты смотрят на лётного инструктора после первой удачной посадки. Прокопенко уже был у моего крыла и не оборачивался.

Из землянки вышел Беляев.

— Соколов, — сказал он. — Завтра инструктаж. Готовим Ельнинскую.

— Есть, товарищ капитан.

Беляев глянул на новичков, на четверых сразу, на каждого. Потом мотнул подбородком в сторону землянки и пошёл.

Я остался стоять у семёрки. Прокопенко ладонью провёл по передней кромке крыла, проверяя что-то на нижней стороне. Хрущ ругался у патронного ящика — лента заклинила.

Лейтенант с портянкой пошёл к землянке. Шёл ровно. Сапог сидел.

Глава 13

Беляев подошёл к семёрке утром. Прокопенко был внутри капота — латал пробоину от зенитного осколка, ещё с прошлого вылета. Я стоял у крыла с гаечным ключом, который мне велено было подержать.

— Соколов. После обеда — у командира. С Павлюченко.

Беляев мотнул подбородком в сторону штабной землянки. Не ждал ответа. Виски на солнце были мокрые. Ремень он держал в правой руке, большой палец на пряжке.

— Есть, товарищ капитан.

Он уже отворачивался. Я сказал в спину:

— Товарищ капитан. Ведомый Волошина — фамилия?

Беляев остановился. Не оглянулся. Постоял две секунды, как будто прикидывал, отвечать или дойти до соседнего капонира и крикнуть оттуда.

— Лейтенант Анохин. Павел. Закреплён за моей парой до приказа. — Помолчал. — Идёт хорошо. Не дёргается.

И ушёл. Прокопенко из капота сказал «командир, ключ», и я подал. Металл нагрелся в руке. Прокопенко принял, поработал минуту вслепую, потом высунул лицо — тёмное от загара и масла, с белыми дорожками от пота. Он вытер лоб тыльной стороной запястья, оставил серую полосу.

— Степан Осипович был с утра, — сказал он. — Стоял у моей машинки, курил. Я выходил.— А.— Хиба я не вижу, как он ходит.

Я не ответил. Павлюченко иногда подходил к семёрке перед своим вылетом — постоять минуту у чужого крыла. Это знали все. Прокопенко не возражал. Степан Осипович был не «все».

После обеда я нашёл Павлюченко у его борта. Он скручивал самокрутку — медленно, как всегда, языком разглаживал бумажку. Гимнастёрка на нём сидела по-домашнему, манжет правого рукава ослаблен на одну петлю — летняя привычка, чтобы запястье не натирало о штурвал.

— Лёх, идём. Послушаем командира.

Мы пошли к штабной. По дороге — мимо новой полуторки, у которой выгружали ящики со снарядами. У ящиков говорил Кожуховский. Тихо у него получалось не хуже, чем зычно.

В землянке было душно. Стены подсыхали неровными пятнами после ночного дождя. Карта на столе — в три листа, склеенных по краям канцелярским клеем; сверху лежала ровная линейка из обточенного куска стабилизатора. Я увидел карту первым, ещё с порога.

Слово «Ельня» лежало на ней жирно, синим карандашом. Я смотрел дольше, чем нужно, и заставил себя перевести взгляд на дорогу южнее.

Трофимов уже стоял над картой. Костяшки на углу стола. Большой палец прошёл по подбородку снизу вверх. Раз. «Садитесь», — сказал он, не отрывая руки от карты. Сели. Беляев — у двери. Кравцова не было.

— Сводка. Кравцова одиннадцатого зацепило осколком при вечернем обстреле полосы. Жив. Эвакуирован в санбат. Бурцев сообщит личному составу.

Это он сказал так, будто добавлял строку к списку машин: коротко, без права задержаться. Беляев у двери разогнул палец на пряжке и сжал обратно. Больше реакции не было.

— По задаче. — Ладонь Трофимова легла на синий карандаш Ельни. — Двадцать четвёртая армия накапливает силы под Ельней. Наша задача — выбивать артиллерию, узлы дорог, склады и всё, чем немец держит выступ. Темп — два вылета в день при погоде. Полная эскадрилья — раз в три-четыре дня. На карте эта полоса, наша теперь, проходит у нас как «ярцевская», хотя до самого Ярцева ещё не близко.

Палец прошёл вдоль выступа. Сюда. Сюда. И сюда.

— Состав пар на завтра. Ведущий Павлюченко, ведомый Соколов. Ведущий Беляев, ведомый Анохин. Ведущий Гладков, ведомый — лейтенант Захаров.

— Захарова с собой, Жорка, — Беляев. — Из строя не выпускай.— Не выпущу, — буркнул Гладков.

— Дальше. Пополнение. — Трофимов поднял глаза от карты. — Вчера представились?

— Так точно, — сказал Беляев. — Двое в первую: Захаров и Тихонов. Двое в третью: Иващенко и Беломестный.

— Тихонов Алексей Петрович.

Я поднял глаза. Алексей Петрович. Ещё один.

Это был тот самый второй из 1-й, что вчера сошёл с полуторки крайним слева. Светлое лицо, серьёзный взгляд, ярославский. Мы пока ни слова друг другу не сказали.

— Иващенко Григорий, — продолжил Беляев. — Из-под Полтавы. В третью.— Третий, — Трофимов, — Беломестный Николай. Сибирь. Тоже в третью.

Он повернулся к Беляеву и сказал: завтра — с утра, подъём в четыре пятьдесят, цель уточнят к ужину, идите.

Я вышел первым. Павлюченко догнал у входа, протянул кисет:

— Возьми, командир. Я сегодня сам не курю, зубы.

«Командиром» он называл меня по-своему — ровно никому больше. Я взял. Сунул в карман гимнастёрки, к нагрудному.

Слово «Ельня» из штабной осталось со мной. Я не сказал ничего.

Кисет я открыл в землянке поздно вечером. Сидел один на своей койке — Жорка ушёл к Захарову показывать что-то на гармошке, Беляев у себя за столом. Развязал бечеву, посмотрел внутрь. Махорка у Степана Осиповича была своя, с южной травкой, как он называл, — тёмная, с рыжеватыми полосами по табаку, пахла не как обычная казённая, а как трава из-под лесной опушки в августе. Я взял щепотку пальцами, понюхал, положил обратно. Скрутил одну, медленно, по его привычке — он крутил всегда не торопясь, языком разглаживал бумажку, потом приплюскивал боком. У меня бумажка ушла кривовато, я её распустил и собрал заново. Со второго раза вышло ровно.