Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 7

Лицо у него было длинное, острое, с тонкими губами; левый висок уже без волос, кожа гладкая, с одной венкой. Карие глаза. Пальцы — длинные, неожиданные для жилистого человека; такие пальцы бывают у скрипачей или у тех, кто в детстве долго играл на клавишах.

— Соколов. Живой. Так. Ну? Как рука? — Терпимо, товарищ капитан. — Слышишь меня? — Справа — да. Слева — плохо.

Он коротко, без интонации, кивнул и постучал пальцами по столу — раз-два-три, в такте, как отбивают темп.

— К командиру полка. Сразу. Он ждёт. После — ко мне ещё, по службе. Вопросы? — Нет. — Давай.

Я вышел. На полпути к штабной палатке оглянулся: полог землянки уже закрылся, керосиновая лампа за ним стояла ровным жёлтым. По дорожке между капониров пробежал к капонирам мальчишка-посыльный с портфелем под мышкой, мимо меня, не задержавшись; мне в спину пахнуло пылью и кожей.

В штабной палатке было светлее — она стояла под двумя берёзами, и парусина пропускала зелёный свет. Внутри — стол из тёса, на столе карта под целлулоидом, с карандашной обводкой по обстановке; два полевых телефона; стопка бумаг, прижатая патронной гильзой. У стены, на ящике, стоял жестяной чайник.

Командир полка не сидел за столом, а ходил вдоль него, в три коротких шага туда и в три обратно. Невысокий, плотный, широкие плечи, седина на висках, тёмные волосы коротко стриженые. Над правой бровью — тонкий шрам, белый, длиной в фалангу. Глаза серо-голубые, спокойные. Гимнастёрка ладно сидит, ремни пригнаны без единой лишней складки. Когда я вошёл, он остановился, поглядел один раз — и продолжил ходить, дочитывая в воздухе какую-то мысль.

— Лейтенант Соколов прибыл, товарищ майор. — Слышу. Садитесь. — Сел на ящик, поставленный у стола, показал ладонью на табурет напротив. — Доклад ваш слышал. С боевой точки — действовали правильно. Машина — не ваша вина. Зенитки в Бобруйском районе плотные, потери тяжёлые. Вам повезло сесть у своих.

Он замолчал. Опустил глаза в стол, потом поднял на меня.

— Как самочувствие. Правду.

Я ответил левым голосом — ровно, без интонации:

— Восстановился, товарищ майор. Правая рука пока не работает, писать не могу, ручку держать — с трудом. Левое ухо плохо слышит. В боевой состав — не готов. Через два-три дня, не раньше.

Он наблюдал секунду, как наблюдают, когда сверяют сказанное с прочитанным. Кивнул один раз.

— Правильно отвечаете. Делаем так. Два дня — облёт новой машины. Со старшим лейтенантом Павлюченко, парой. Лётный допуск даст полковой врач. После — пристрелка. Боевой вылет — не раньше пятого. — Есть, товарищ майор. — Идите.

Я встал. У полога остановился: не для того, чтобы оглянуться по форме, а потому, что он сам — окликнул, не повышая голоса:

— Соколов. — Я повернулся. — Вернулся — хорошо. Не подведи.

Это было сказано не как угроза и не как пожелание. Это было сказано как факт. Я ответил тем же тоном:

— Не подведу, товарищ майор.

Вышел. Палатка закрылась, парусина откачнулась, и зелёный свет внутри стал ровнее. Я постоял секунду на солнце, переводя дыхание.

Так. Двое позади. Дальше — землянка эскадрильи. Дальше — мои.

В землянке эскадрильи было шесть человек.

Я заметил их всех разом, секунду стоял в проёме, держа полог левой рукой. Глаза прошли по нарам и по лицам. Я пытался не сильно вглядываться — кому-то в глаза смотрят, кому-то на руки, кому-то мимо. Это было всё равно как войти в комнату, где шесть знакомых, которых не помнишь, и они все сейчас обернутся, и каждый сделает что-то своё, и каждое «своё» нужно поймать в первую же секунду, чтобы не выронить.

— Ша! — раздалось от ближней нары. — Лёха! Соколов с того света!

Кудрявый, чёрный, с белыми ровными зубами — поднялся одним движением, с губной гармошкой в руке; гармошку бросил на одеяло, пошёл ко мне, разводя руки на ширину плеч. На полушаге увидел повязку на моей правой и остановился. Хлопнул меня по левому плечу, коротко, тёплой ладонью.

— Ну хорош, хорош. Не ломай мне тебя второй раз. Ох, ну ты живой, чёрт. Слушай сюда. Мы тебя уж того, отписали было.

Это был, по всем приметам, тот самый — лёгкий, шумный, любимый всеми. Я ответил тем, что ответить было можно: рукопожатие левой, кивок, короткая улыбка. Имя его я узнаю сейчас — кто-нибудь да назовёт.

— Жорка, не топчись, — раздалось от соседней нары — спокойно, медленно, с южным мягким «г». — Дай человеку зайти.

Скрутчик, в линялой гимнастёрке, с густыми бровями и широкими ладонями, сидел на нижней наре, на коленях кисет, в пальцах — недокрученная самокрутка. Поднял на меня глаза.

— Живёшь — живи, хлопче. Жив значит, летать будем. Иди, иди. — И вернулся к самокрутке.

— Лёш-ка… — С верхней нары, перевалившись через край, спрыгнул высокий, нескладный парень с рыжеватыми русыми волосами. Длинные ноги, длинные руки, в кабине ему, наверное, тесно. — С приездом тебе.

Подошёл, неловко протянул левую — догадался сам, что правую мне нельзя. Запнулся: «Ну вот… ну». Замолчал. Я сжал ему ладонь — посильнее, чем нужно, чтобы и за себя, и за него.

С нары у дальней стены поднялся, не торопясь, плотный человек с густой светлой щетиной. Подошёл, протянул руку — крепкую, с короткими пальцами.

— Добро. — И отошёл. Больше ничего не сказал.

Из угла, от окошка под потолком, негромко произнесли:

— Рад вас видеть, Алексей Петрович.

Сидевший там был тонкий, с аккуратными короткими усиками и пробором на сторону. На коленях у него лежала книга в мягкой обложке. Слегка склонил голову — не вставая.

Шестой — в дальнем углу, за откидным столиком — поднял голову от листа бумаги, на котором писал. Невысокий, коренастый, тёмные волосы зачёсаны назад. Положил карандаш, разгладил ладонью гимнастёрку на груди.

— Товарищ Соколов. Возвращение — это всегда хорошо. — И снова вернулся к листу. Не встал. Это было правильно — не вставать; это было его, политрука, дело, и он его делал.

— Лёшка-к-Лёшке вернулся. — Сидел там парень лет двадцати, светлый, со светлыми ресницами и круглым простым лицом, в нательной рубахе, без гимнастёрки. Чистил сапог суконкой. Поднялся, перешагнул через свою «уставную» фотокарточку на одеяле, подошёл, протянул левую — догадался сразу.

— Смирнов. Лёшка. Нас теперь снова двое, как раньше. Путать тебя со мной будут.

Сжал мне ладонь без церемонии, тёплой рукой. Отпустил. И уже отворачивался к своему сапогу, когда я собрал, что мог: «Рад, тёзка.»

— Я тоже. Ты, главное, не помирай больше. Один раз отписали — хватит на нас двоих. — Сказал он это легко, как говорят между своими, без церемонии и без испуга, и сел обратно на нару — продолжать с сапогом.

Я сделал шаг вглубь землянки, чтобы поставить планшет на свою койку у окошка, — и не успел. В проём всунулся посыльный, мальчишка лет шестнадцати, в большой не по росту пилотке, запыхавшийся:

— Первая эскадрилья! Командир требует! По коням, вылет! — И исчез.

В землянке поднялись разом, не спеша и не суетясь, как поднимаются люди, для которых это слово — рабочее. Степан положил недокрученную самокрутку обратно в кисет, кисет сунул в нагрудный карман. Жорка снял с гвоздя ремень, надел через плечо, застегнул на пряжку одним движением. Молчун с короткими пальцами — Ваня — натянул сапоги с пола, не глядя. Котов спрыгнул с верхней нары, чуть не задев меня головой. Филипп Васильевич заложил книгу пальцем, отложил, встал. Кравцов, уже в карандаше, начал что-то быстро дописывать. Смирнов натягивал гимнастёрку, второй сапог стоял у нары.

Степан, мимо меня, на ходу:

— Лёх, ты сидишь. Командир сказал. Рука не та, ухо — тоже. Поправляйся. Если что — Прокопенко на стоянке, Кравцов в землянке. Жди. — Понял, Степан.

Жорка, проходя, подмигнул: «Не скучай, Лёха. Мы — мигом.» Смирнов натянул второй сапог, нахлобучил пилотку.

— Пошли, тёзка. — Это он сказал не мне, а Котову, который стоял у его нары; они вышли вместе, плечом к плечу. Мне на ходу — короткое: — Не помри тут без меня, Лёша.