Девочка с веслом, или личный друг домового (СИ) - "Сербский" - Страница 17

— Что-то колено ломит, — пожаловался он. — Как бы дождя не было.

— А залезай ко мне в карман? — притормозив, Настя подхватила легкое тельце. Расстегнула пуговку на клапане, сунула Федора в большой нагрудный карман сарафана. — Так лучше?

— Щас, — пробормотал домовой, устраиваясь удобней. Он повозился, потом высунул руку и завертел головой.

— Люди добрые, вы только посмотрите, — воскликнул Федор, пальцем указывая направление. — Эта птичка возомнила себя одиноким ястребом! Чисто памятник на высокой скале, господи прости.

Домовой фыркнул, сморщился, и рассыпался мелким смехом.

Нахохленный ворон сидел на столбе надменно. Лишь голова его периодически вращалась по кругу, будто звезда на верхушке ёлки. Солдат бдит на посту! А если кто думает, что он там спит, так это неправда. Солдат не спит, он просто задумался.

— У вас непростые отношения? — осторожно поинтересовался я.

— Вооруженный нейтралитет, — туманно пояснил Федор. — Я его не трогаю, он ко мне не лезет.

Мне показалось, что ворон согласно кивнул головой. И еще птиц удивился. Проводив Настю взглядом, ворон наладился следом, перелетая со столба на столб.

— Федор Кузьмич, а что ты знаешь о домовых? — задала Настя очень своевременный вопрос.

Домовой хмыкнул:

— Хм… Разве тебе бабушка сказок не рассказывала?

— У меня нет бабушки, — ровным голосом сообщила Настя. — У меня никого нет, я сирота.

Домовой пристыжено заткнулся, а я решил вставить свое слово:

— Никаких тайн раскрывать не надо, Федор Кузьмич. Твои семейные секреты нам тоже без надобности. Расскажи только то, что всем известно.

Домовой молчал, вцепившись бороду, поэтому я продолжил:

— Кстати, разрешите представиться: Константин Николаевич Суббота. В прошлой жизни был военным. Дослужился до звания полковник, потом вышел на пенсию.

— А потом?

— Потом умер.

Федор недоверчиво встрепенулся:

— И воина назначили ангелом-хранителем?

Мне захотелось пожать плечами:

— Ну, не совсем я ангел. И был не совсем воином. Сначала занимался аудитом военно-морских финансов, потом служил военным следователем. Расследовал воинские преступления, финансовые в том числе. Впрочем, армейская жизнь злая штука, пострелять тоже пришлось.

— Странный ты ангел-хранитель, — пробормотал Федор.

— Это почему?

— Должен защищать девочку, а помогаешь мне, — он начал загибать пальцы. Видимо, это была его любимая привычка. — Вторая странность: люди, отправленные на перерождение, не помнят прошлую жизнь. Это закон, а божественные правила тверже гранита. И последнее: ангелы-хранители не разговаривают, даже со своими подопечными. Они делают все молча. Железное правило, тут сомнений нет.

Что-то домовой разговорился, подумал я. Только не о себе, а обо мне. Хитрая рожа, рот до ушей…

— Федор Кузьмич, не бойся, — влезла Настя. — Это Костя, он добрый.

— Все мы добрые, когда спим. Зубами к стенке, — домовой продолжил философствования. — Тут дело такое, у любого живущего в конце жизненного пути есть три выхода. Первый — на небеса, чтобы стать новой звездой. Второй — под землю, во тьму мрака. И самый счастливый — переродиться новым духом. Молодым, глупым и ничего не помнящим.

Эту теорию мне довелось услышать в прошлой жизни — мол, на каждом витке новая жизнь затирает старую память.

А домовой размахивал рукой, как на первомайской демонстрации:

— Тебе повезло, боярин — после смерти попал в хорошего человека, и память сохранил. А ведь мог стать и домовым… — Федор хитро усмехнулся. — Или не рад?

— Я не ангел, — возразил я.

Врать на эту тему не хотелось. Ну какой я защитник? Не то что бы силы, у меня даже голоса нет. И не воин, и не вестник. Так, неизвестно кто.

— А кто? — наседал Федор, как будто подслушав мои размышления.

А вот правду говорить тоже не с руки. Пришлось выкручиваться:

— Живу я здесь.

Тон домового изменился:

— У каждого человека за левым плечом стоит демон-искуситель, а за правым — ангел-хранитель. Еще есть мнение, что они на плечах у человека сидят. Ты на каком плече, боярин?

Выручила меня Настя. Она прищурила глаз с каверзным вопросом:

— А вот ты, Федор Кузьмич, какое плечо больше уважаешь?

Мужичок аж захлебнулся:

— А где ты, боярышня, видела ангела без сапог? Я домовой!

В торговом зале военторга царила тишина и прохлада. Наплыв народа происходил ближе к вечеру, а днем хватало одного сотрудника. Продавщица Люба через прилавок бакалейного отдела кокетничала с нарядным офицером, два солдатика в углу закусывали неспешно. На высоком столе между ними красовалась молочная бутылка, а ребята хрустели коржиками. Выпечка здесь всегда на высоте, ее с утра готовили в офицерской столовой. Всего понемногу, булочки, пирожки, печенье. Товар ходовой, к вечеру разбирали всё.

В молодости я уважал подобное лакомство — медовые коржики с орехами, да сочники с творогом и изюмом. Когда служил срочную, этим часто увлекался, особенно после выдачи жалования. Солдатские три рубля восемьдесят копеек — деньги небольшие. Но если не шиковать, несколько дней протянуть можно.

На левом рукаве военных краснели повязки с надписью «патруль». Все понятно, дежурный наряд от жары сюда спрятался. А лейтенант заодно решил пофлиртовать с Любашей. Та прыскала смехом, розовела, и отмахивалась рукой от тонких намеков бравого офицера. На парадной форме лейтенанта, чистенькой и выглаженной, в такт смеху звенели медали.

До их беседы нам было мало дела — мы изучали товар, спрятанный за стеклом витрины. Точнее, вовсю глазел Федор, впервые попавший в такое злачное место. А Настя шевелила губами:

— Сто грамм «Раковых шеек» и сто грамм ириса «Кис-кис», это сорок три копейки. Гематоген — одиннадцать копеек. Витамин «Ц» за пять копеек… И четыре коржика по шесть копеек. Хм… Меньше рубля выходит. Нормально, Григорий?

— Отлично, Константин, — машинально ответил я.

— Зачем тебе четыре коржика, боярышня? — с подозрением поинтересовался Федор.

Настя отчиталась без запинки:

— Один мне, один тебе, один Кате, и один лешему. Вкусная штука. А что?

Тот сразу пошел на попятный:

— Не-не, я ничё. Коржик, пожалуй, лучше пряника. Так годится. А что это за брикеты? — пальцем он показал на маленькие кубики «какао с молоком». — Дороговато за одну штуку, однако. Аж восемь копеек.

Мы с Настей иногда покупали это лакомство. Втихаря, конечно, без разрешения — на сэкономленную сдачу. Кубик полагалось залить кипятком, чтобы получился вкусный напиток. Но это по правилам, гораздо вкуснее было грызть его острые хрустящие грани. Просто так, без всякой воды. Еще более вкусным деликатесом казался кубик «кофе с молоком» за одиннадцать копеек. Однако здесь уже я ограничивал ребенка, ибо нечего сердце зря нагружать.

— А это что за красота?

Пальцем домовой тыкал в ценник с надписью «Кедровые орешки в шоколаде». Темно-коричневые, почти черные драже подмигивали и вздрагивали от тихого гула витринного холодильника. В завораживающем блеске матовых боков отражалась лампочка, освещающая витрину изнутри.

— Давно хотела попробовать, — задумчиво протянула Настя. — Катя не будет ругать, если возьмем сто грамм орешков?

— Стоп, — сказал я строго. — Нам еще молоко, масло и сосиски покупать. И не забывай, что мы идем в лес.

— И что? — замерла она.

— Когда идешь в лес, хотя бы на один час, минимальный запас еды должен быть на три дня.

— Почему?

— Потому что порядки придуманы не нами. В рейде всякое бывает. Так что сухой паек на три дня, Настя. И не меньше.

Домовой уважительно крякнул. А я начал командовать:

— Тушенка — обязательно, три банки. Две обычной, говяжьей. И одну с рисовой кашей, для разнообразия. Вот эту — «Завтрак туриста». Палка сырокопченой колбасы. Например, «Московская», она вполне. Если в лесу не пригодится, дома на бутерброды пойдет. Кило гречневой крупы, вермишель. Соль и лавровый лист дома есть… Так, еще рыбные консервы.