Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 12

Ермолай медленно кивнул. В отблесках пламени его лицо казалось старше.

— Понял, Андрей Петрович.

Повисла тишина. Только трещали угли да где-то в лесу ухнул филин. Парни переглядывались, осмысливая услышанное. Шутки кончились. Начиналась взрослая жизнь.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям, вставая. — Хватит баек на сегодня. Завтра рано вставать. Семён!

Семён, который всё это время сидел чуть в стороне, слушая разговор, поднялся.

— Здесь я.

— С завтрашнего дня меняем программу. Хватит им песок в лотках гонять на полигоне. Бери их в поле. Настоящая разведка.

— Куда, Андрей Петрович?

— Гони их на дальний ручей, к Волчьему логу. Там места дикие, порода сложная. Пусть учатся читать землю. Искать знаки. Где кварц выходит, где сланец. Как русло старое найти.

Я повернулся к ученикам.

— Каждый из вас к вечеру должен принести мне карту. Сами нарисуете. Угольком на бересте, карандашом на бумаге — мне плевать. Главное — чтобы там было понятно: где мыли, что нашли, и сколько там, по вашему разумению, золота лежит. Кто не справится — неделю будет дрова колоть.

— А кто справится? — спросил рыжий, осмелев.

— Тот получит настоящий геологический молоток. Стальной и кованый лично Архипом. Инструмент мастера.

Глаза у парней загорелись алчным блеском. За такой молоток здесь можно было полжизни отдать.

Вечер заканчивался. Костер прогорал, превращаясь в груду мерцающих углей. Парни, возбужденные разговором, начали расходиться по баракам, тихо переговариваясь. Я слышал обрывки фраз: «А он ему…», «А плотину-то…», «На Алтае покажем…».

Я стоял и смотрел им вслед. Плечи у них расправились. Походка стала тверже. Это уже были не растерянные мальчишки, которых привезли из-под палки. Это была стая. Молодые волки, которые скоро попробуют мир на зуб.

— Хорошие ребята, — тихо сказал Игнат, подходя ко мне. — Крепкие. Ермолай этот — далеко пойдет.

— Если не сломается, — ответил я. — Но мы его закалим. Как сталь. Сначала в огонь, потом в воду, а потом под молот. Время еще есть до весны.

Я посмотрел на звезды, рассыпанные по черному бархату неба.

— Знаешь, Игнат, я думаю, у нас получится. Если хоть половина из них станет такими, как Семён или Петруха… Если они поймут, что главное — не золото, а порядок… Алтайские прииски будут в надежных руках. И нам не придется краснеть перед Императором.

Глава 6

Начинающийся день предстоял хлопотный — объезд владений. Прииск разросся, превратившись из кучки старательских землянок в настоящий промышленный улей, и следить за этим хозяйством становилось всё сложнее.

Я оседлал гнедого, которого Игнат по моему приказу держал в «боевой готовности», и тронулся в путь. «Ерофеича» решил поберечь — гонять паровую машину ради инспекции было расточительством, да и верхом обзор лучше.

Первая остановка — «Виширский». Самый дальний, самый проблемный по весне, но сейчас он работал как часы.

Я подъехал к баракам, когда утренняя смена только заступала. Солнце еще не поднялось над сопками, в низинах лежал туман, но окна длинного сруба светились белым светом. Не тем жалким и желтушным мерцанием сальных плошек, от которого слезятся глаза и болит голова, а настоящим и уверенным светом.

Внутри было тепло и людно. Рабочие доедали кашу, кто-то перематывал портянки, кто-то просто сидел, грея руки о кружку с чаем.

На столе посередине барака стояла керосиновая лампа. Вокруг нее сгрудились трое мужиков.

— Сюда ставь, дурья башка! — азартно крикнул один, двигая шашку. — Куды ты пошел? В дамки метишь?

— Не мешай, Кузьмич! Вижу я.

Я прислонился к косяку, наблюдая. Раньше в это время они бы либо спали, либо сидели в полумраке, тупо глядя в стену и экономя лучины. Сейчас здесь была жизнь. Свет менял не только обстановку, он менял и людей. В углу молодой парень, кажется, Прошка, склонился над какой-то дерюгой с иголкой в руках.

— Что шьешь, Прохор? — спросил я.

Мужики повскакивали, начали было кланяться, но я махнул рукой — сидите.

— Да вот, Андрей Петрович, — парень показал заплатку на рукаве. — Порвал вчера на шлюзе. Раньше бы до выходного ходил как оборванец, в темноте-то не зашьешь, только пальцы исколешь. А тут каждую ниточку видать. Сподручно.

Я кивнул. Сподручно. Простое слово, а сколько за ним стоит. Комфорт. Достоинство. Когда ты видишь, что ешь, что шьешь, с кем говоришь — ты перестаешь быть кротом в норе.

Бригадир Михей встретил меня у шлюзов.

— Здравия желаю, Андрей Петрович! — он сиял, как начищенный самовар. — Ну и удружили вы нам с этим «керосином». Ночная смена норму дала — полтора золотника сверх плана!

— За счет чего? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да видать же всё! Раньше как? Пламя на ветру треплется, тени от неё пляшут, половину породы мимо решетки кинешь, половину золота с эфелями смоешь. А тут лампу подвесили и светло, как днем. Каждый камешек видать, каждую песчинку. Переборка идет чистая, без брака.

Он помолчал и добавил тише, доверительно:

— И воровать меньше стали, Андрей Петрович. На свету-то не сунешь самородок за щеку, всё как на ладони. Совесть, может, и не проснулась, а вот страх быть пойманным — очень даже работает.

Я усмехнулся. Свет как средство от воровства. Надо будет запомнить этот аргумент для Есина.

Следующий пункт — «Змеиный». Здесь картина была та же. Лампы горели везде: в конторе, над верстаками. Люди работали спокойнее, без суеты и лишних движений. Свет давал уверенность.

Заглянул в школу. Тихон Савельевич стоял у доски, что-то чертя мелом. Класс был полон. Дети сидели за партами, склонив головы над грифельными досками. На учительском столе и на подоконниках стояли лампы.

— Андрей Петрович! — учитель отложил мел. — Заходите, заходите! Поглядите на них. Раньше зимой в три часа уже темнело, уроки заканчивали и распускали по домам. А теперь? До шести сидим! Читаем, пишем. Глаза не портят, спины не гнут.

Я посмотрел на вихрастые макушки. Будущие инженеры, геологи и мастера. Они не щурились, не терли глаза. Они учились.

Вечером, когда я уже вернулся на базу, я заглянул в класс на Лисьем. Днем там учились дети, а сейчас вот сидели взрослые бородатые мужики, смущенно прячущие в огромных ладонях маленькие грифели. Анна Григорьевна, наша учительница, терпеливо объясняла им разницу между буквой «а» и «о».

— Андрей Петрович, — шепнула она мне в коридоре, поправляя выбившуюся прядь. — Они стесняются. Днем с детьми сидеть — стыдно, засмеют. А вечером, при лампе, приходят. Сами. Я даже не ожидала.

Я шел к лазарету и думал. Три ведра керосина в неделю. Пока это казалось каплей в море. Но это только на нужды прииска. Если, дай бог, город распробует этот свет…

В лазарете пахло карболкой и чистотой. Арсеньев мыл руки в тазу.

— Как пациент с переломом? — спросил я.

— Лубки прибинтовал, Андрей Петрович. Оперировал час назад. Она раскрошилась, кусок пришлось доставать.

— Ночью? — удивился я.

— При таком свете — хоть круглые сутки работай! — доктор кивнул на две мощные лампы с рефлекторами, стоящие у операционного стола. — Раньше я бы не рискнул. При свечах тени падают, глубину раны не видно. А тут — сосуды как на ладони, нервы вижу. Сшил всё чисто, кость сопоставил идеально. Если не загноится — бегать будет.

Я вышел на крыльцо лазарета. Звезды над тайгой висели низко крупные и холодные.

Три ведра. Это сейчас. А когда Есин поставит фонари на проспекте? А когда купцы захотят осветить свои лавки? А дворянские собрания? А театры?

Расход вырастет в десятки, а то и в сотни раз. Три ведра превратятся в триста. Потом в три тысячи.

Нефть. Нужно больше нефти.

Я посмотрел в сторону оврага, где Фома сейчас, наверное, матерился, ставя первые венцы тепляков.

Зимой мы не остановимся. Но возить…

Вездеходы. Два «Ерофеича». Мои железные кони. Они тянут, спору нет. Но ресурс у них не бесконечный.