Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 28

— Андрей Петрович, вы уверены, что не стоит начать с приветственной речи? — Степан нервно поправил очки на переносице. — Губернатор человек занятой, этикет любит…

— К черту речи, Степан. — Я перехватил ящик поудобнее. — Речи он слышит каждый день по десять штук. Мы продаем не слова. Мы продаем чудо. А чудо будет говорить само за себя.

Резиденция губернатора встретила нас суетой. Курьеры сновали по коридорам с озабоченными лицами. Есин принял нас почти сразу, но вид у него был такой, словно он лично разгружал баржу с углем. Стол ломился от бумажных гор, чернильница была открыта, перо брошено кое-как.

— Воронов? — Алексей Андреевич поднял на нас воспаленные от чтения глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение. — У меня десять минут. Если это по поводу свадьбы, то я уже подтвердил присутствие. Если по поводу каких-то жалоб — в канцелярию.

У него был классический аврал. Тот самый момент, когда власть имущий готов убить любого просителя, который пришел просто «поговорить за жизнь».

Я молча прошел к столу. Степан замер у двери, готовый в любой момент раскрыть свою бумажную артиллерию, но пока благоразумно помалкивал.

— Это не жалоба, Алексей Андреевич, — сказал я, сдвигая стопку каких-то прошений на край столешницы. — Это решение.

Я поставил ящик. Откинул крышку.

Внутри, в гнездах из стружки, лежали три лампы. Бронзовые, тяжелые, с пузатыми резервуарами и высокими, прозрачными как слеза стеклами от герра Штольца. Рядом примостились две оплетенные лозой бутыли.

Есин нахмурился, разглядывая «подношение» с подозрением человека, которому пытаются всучить взятку.

— Лампы? У меня их дюжина, Воронов. Вон, чадят по углам. Толку чуть, а вони — как в казарме.

Я не стал спорить. Просто достал одну, самую красивую, с зеленым абажуром. Откупорил бутыль. Тонкая струйка прозрачной жидкости с бульканьем устремилась в горловину резервуара. Запахло не прогорклым салом и не гарью, а резковатой химией. Запахом прогресса.

Подождал пару секунд, пока фитиль пропитается. Лучиной перенес огонь с маслянной лампы.

Есин дернулся.

Сначала пламя было маленьким и робким. Я надел стекло. Крутнул колесико регулятора.

Пламя было похоже на маленькое солнце, вдруг рожденное на заваленном бумагами столе чиновника. Ровный и белый, нестерпимо яркий свет ударил по глазам, высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждую морщину на усталом лице губернатора. Тени метнулись по углам и сжались.

Есин отшатнулся, инстинктивно прикрывая глаза ладонью.

— Что это⁈ — выдохнул он, щурясь. — Что за дьявольщина?

Он опасливо протянул руку к стеклу, ожидая жара доменной печи, но почувствовал лишь восходящее тепло. Стекло было горячим, но не раскаленным добела. И главное — оно оставалось чистым. Никакой черной копоти, которая обычно мгновенно покрывала масляные светильники.

— Будущее вашей губернии, Алексей Андреевич, — спокойно ответил я, глядя, как меняется его лицо. — Свет. Без копоти. Без смрада горящего жира. Дешевле самого дрянного масла и безопаснее, чем сотня свечей.

Есин медленно опустил руку. Он смотрел на белый язычок пламени за стеклом, как дикарь смотрит на первый в своей жизни костер. Завороженно.

— Секретаря! — рявкнул он вдруг так, что Степан у двери вздрогнул. — Живо! Ставни закрыть!

Через минуту в кабинете воцарилась искусственная ночь. Секретарь, выпучив глаза на сияющее чудо на столе, захлопнул тяжелые деревянные створки.

Эффект стал убойным.

Одна лампа. Всего одна. Но она заливала огромный кабинет таким светом, что можно было читать в нескольких метрах от неё. Это был не дрожащий, желтушный полумрак свечей, от которого к вечеру раскалывается голова. Это был рабочий свет.

Губернатор осторожно взялся за колесико регулятора.

— Можно?

— Нужно.

Он крутнул влево. Пламя послушно присело, стало интимным и мягким ночником. Крутнул вправо — и снова вспыхнуло, заставляя зажмуриться.

— Поразительно… — пробормотал он, глядя на свои руки, освещенные так ярко, словно он стоял на площади в полдень. — Просто поразительно. Чье производство? Немцы? Англичане?

Он поднял на меня взгляд, в котором читалась жадность государственного мужа, увидевшего возможность отличиться.

— Местное, Алексей Андреевич. — Я позволил себе легкую, гордую усмешку. — Уральское. Глина наша, металл наш, стекло местное. А то, что горит внутри — из той самой грязи, по которой мы ходим. Из нефти.

Есин расплылся в улыбке. Широкой и довольной улыбке.

— Наш продукт… — протянул он, словно пробуя слова на вкус. — Уральский свет. Знаете, Воронов, это звучит. Это звучит так, что в Петербурге могут и орден дать. За развитие промышленности и освоение недр.

Он наконец оторвался от лампы и посмотрел на Степана.

— Ну-с, стряпчий. Что там у вас в папке? Цифры есть?

Степан выдохнул, расправил плечи и подошел к столу. Теперь был его выход. Он разложил перед губернатором листы, исписанные Аниным бисерным почерком.

— Извольте взглянуть, ваше превосходительство. Себестоимость добычи и перегонки. Стоимость тары. И, самое главное — предполагаемая розничная цена.

Есин склонился над бумагами. Палец с перстнем скользил по колонкам цифр.

— Дешевле воска… Дешевле масла… — бубнил он под нос. — А спрос?

— В одном только Екатеринбурге, по нашим скромным подсчетам, две тысячи домов, способных купить хотя бы одну лампу, — четко доложил Степан. — Плюс учреждения. Плюс уличное освещение, если городская дума соизволит рассмотреть проект. Это тысячи литров в месяц, Алексей Андреевич. Оборот, сравнимый с небольшим рудником.

Губернатор присвистнул. Совсем не по-чиновничьи, а по-простому, по-мужицки.

— Если хоть половина из этого правда, Воронов, мы обгоним Москву. У них там такие же маслянные лампы… А у нас — привез, налил и сияй.

Он откинулся в кресле, снова глядя на лампу. В его голове, я видел это ясно, уже крутились шестеренки. Отчеты в столицу, рост показателей, благодарность Императора…

— Что вам нужно? — спросил он деловито. Времени на сантименты у него не было.

— К зиме мы готовы выдать первую коммерческую партию для свободной продажи в городе, — сказал я. — Но мне нужны гарантии. Разрешение на торговлю горючими материалами — раз. Хорошее место под склад, желательно каменный, в центре, чтобы не возить через весь город — два. И, скажем так… режим наибольшего благоприятствования. Освобождение от городской пошлины на первые несколько лет. На развитие.

Есин барабанил пальцами по столу. Стук-стук-стук. Он взвешивал. Терять налог не хотелось, но перспектива доложить в столицу о «технологическом прорыве губернии» перевешивала любые пошлины.

— Склад найдем. Старые винные подвалы у гостиного двора пустуют, там сухо и безопасно. Разрешение подпишу сегодня же. Пошлина… — он поморщился, но потом махнул рукой. — Ладно. Пару лет без поборов. Но с условием: моим канцеляриям — скидка. И уличное освещение вокруг резиденции — за ваш счет. Как демонстрация.

— Договорились, — я протянул руку.

Есин пожал её крепко.

— Откройте ставни! — крикнул он секретарю.

Свет дня ворвался в кабинет, но лампа на столе продолжала гореть, не теряясь даже на фоне солнца.

Мы начали собираться. Степан прятал документы обратно в папку.

Я взял пустой ящик.

— А лампу? — вдруг спросил Есин, заметив, что бронзовая красавица осталась стоять на его столе, среди вороха указов.

— Оставьте себе, Алексей Андреевич. — Я улыбнулся. — Подарок от фирмы к предстоящей зиме. И бутыль тоже. Там инструкция привязана, как фитиль менять и заливать.

Губернатор коснулся теплого стекла кончиками пальцев.

— Взятка, Воронов?

— Рекламный образец, ваше превосходительство. Покажите супруге сегодня вечером. Уверен, ей понравится вышивать при таком свете, не напрягая глаз.

Есин хмыкнул, и в глазах его мелькнули лукавые искорки.

— Супруге… Хитро. Если ей понравится, завтра об этом будет знать весь женский клуб. А послезавтра меня загрызут визитеры с вопросом «где взять».