Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 48

Я положил руку на маховик.

— Завтра собираем. Без спешки. С чувством, с толком. Если что-то пойдёт не так — будем чинить. Если пойдёт совсем не так и рванёт — будем отливать заново. Но мы соберём эту штуку и заставим её работать. Даже если нам придётся возиться с ней до весны.

Архип хрустнул пальцами.

— Соберём, Андрей Петрович. Куда ж она денется.

Раннее утро на прииске встретило нас морозной свежестью, дымом из печных труб и едва уловимой горечью вчерашней окалины. Но сегодня воздух был особенным. Он был наэлектризован, как перед грозой, хотя на небе не было ни облачка.

Я выгнал всех лишних из мастерской ещё затемно. Оставил только «священный круг»: Черепановы, Архип, Раевский и, конечно, Аня. Сегодня здесь не место зевакам. Сборка двигателя — это не ярмарочный балаган, это таинство. Либо мы сейчас родим новую эпоху, либо с треском провалимся в тартарары, забрызгав стены маслом и осколками надежд.

В центре цеха, на специально подготовленном фундаменте из дубовых брусьев, врытых в землю на добрый метр, возвышалось наше творение. Пока ещё разобранное на атомы.

— Ну, с Богом, — тихо сказал я, оглядывая команду. — Не спешим. Руки не должны дрожать.

Мы начали с блока. Тяжёлая чугунная отливка, за которую мы бились насмерть, глухо стукнула, опускаясь на деревянное ложе. «Объект Ноль». Он никуда не поедет. У него нет колёс, нет рамы. Он прикован к земле, как Прометей к скале. Его единственная задача — выжить. Выжить и доказать, что взрыв можно превратить в работу.

— Архип, масло, — скомандовал я.

Кузнец поднёс ведро с тёплым маслом. Я щедро плеснул его в постели коленвала — бронзовые вкладыши, залитые баббитом. Они заблестели жирным блеском.

Мы вчетвером подняли коленвал. Тяжёлый, кованый, с массивными противовесами.

— Опускаем… ровно! Не перекашивай!

Вал лёг на своё место мягко, с чавкающим звуком, выдавив лишнее масло. Я провернул его рукой. Он пошёл туго, вязко, но без заеданий. Как в густом меду.

Дальше — маховик. Двадцать пудов инерции.

Это была самая ювелирная часть грубой работы. Огромный чугунный диск висел на талях, покачиваясь над концом вала. Мирон, высунув кончик языка от усердия, направлял шпоночный паз.

— Помалу… Ещё… Стоп!

Металл встретился с металлом. Шпонка вошла в паз плотно, с натягом. Архип взял кувалду, но я остановил его жестом. Взял тяжёлую киянку из твёрдого вяза.

Тук. Тук. Тук.

Удары были глухими, но маховик полз по валу, миллиметр за миллиметром, пока не упёрся в бортик. Затянули гайку. Я снова попытался провернуть вал. Теперь для этого потребовалось навалиться всем весом. Инерция сопротивлялась, не желая сдвигаться с места, но когда маховик всё же стронулся, он продолжил движение сам, неохотно и величественно.

Мирон уже колдовал над поршневой группой. Он смазал зеркало гильзы, и теперь аккуратно сжимал кольца оправкой, которую согнул из жести.

— Давай, родной, полезай в печку… — шептал он.

Поршень скользнул внутрь. Сначала туго, потом легче. Характерный звук — «шшш-ххх» — кольца расправились, вгрызаясь в стенки цилиндра. Я закрыл глаза на секунду, наслаждаясь этим звуком. Это была музыка. Звук правильной притирки, звук герметичности.

— Шатун? — спросил я.

Ефим уже лежал под блоком (мы специально подняли фундамент повыше), затягивая крышку шатуна.

— Готово, Андрей Петрович. Люфта нет. Ходит гладко.

Настала очередь головки.

Аня подала прокладку. Мы вырубили её из толстого листа паронита, который чудом нашли на складах в Тагиле — там его использовали для паровых котлов.

— Смотри, чтобы отверстия совпали, — предупредила она, разглаживая материал.

Головка накрыла блок, как крышка гроба. Только в нашем случае — колыбели. Я взял ключ с длинным рычагом.

— Тянем крестом. Аня, следи.

Мы тянули болты до скрипа. Равномерно. Обходя по кругу раз за разом, чтобы не перекосило, чтобы прокладку расплющило в блин, не оставив газам ни единого шанса на побег.

— Хватит, — сказала Аня. — Сорвёте резьбу.

Теперь навесное.

Топливный насос встал на боковину блока, как родной. Его привод — эксцентрик на коленвале — выглядел просто, но в этой простоте была гениальность Мирона. Толкатель будет бить по плунжеру ровно в тот момент, когда поршень подойдёт к верхней мёртвой точке.

Медная трубка высокого давления, изогнутая S-образной змеёй, соединила насос и форсунку. Она блестела в свете ламп, как инструмент в операционной.

— Мирон, форсунку, — кивнул я.

Парень вкручивал её с такой нежностью, словно укладывал первенца в люльку. Никаких резких движений.

— Охлаждение, — скомандовал Саша Раевский.

Радиатор. Наши «двойные диагонали», соединили водяную рубашку с медными сотами. Захомутали соединения проволокой, скручивая её до врезания в резину.

— Воду!

Ермолай опрокинул ведро в горловину радиатора. Вода зажурчала, заполняя систему.

Мы все замерли, глядя на шланги, на стык головки и блока, на помпу.

Тишина.

Под радиатором сухо. На полу — ни капли.

— Держит… — выдохнул Матвей.

Выхлопную трубу — кривое чугунное колено — вывели прямо через дыру в деревянной стене. Снаружи приладили трубу повыше, чтобы сажа летела в небо, а не в физиономии зевакам, которые, я уверен, уже начали собираться у забора, знающие об очередной выдумке барина.

Осталось топливо.

Бак — простую канистру из лужёной жести — закрепили на стене, повыше двигателя, чтобы солярка шла самотёком к насосу. Я открыл кран. Густая, желтоватая жидкость побежала к насосу.

— Прокачай, — сказал я Мирону.

Тот несколько раз нажал на рычаг ручной подкачки. В трубке высокого давления что-то жимкнуло. Воздух вышел. Теперь там только топливо. И оно готово прыгнуть в цилиндр под сумасшедшим давлением.

Последний штрих — декомпрессор. Простой клапан на головке. Без него мы бы надорвали пупки, пытаясь провернуть маховик. Компрессия такая, что воздух внутри становится твёрдым, как кирпич. Открыл декомпрессор — воздух выходит свободно, можно раскрутить маховик. Закрыл — и инерция маховика должна пробить сжатие, заставив топливо вспыхнуть.

Мы отступили на шаг.

Вот он. Зверь.

Он выглядел жутко. Это не был прилизанный мотор из двадцать первого века, спрятанный под пластиковым кожухом. Это было чугунное чудовище из стимпанковского кошмара. Грубое и тяжёлое. Огромный маховик, толстые рёбра цилиндра, паутина трубок, торчащие болты. Он пах маслом, холодным металлом и скрытой угрозой.

В нём не было изящества, но была мощь. Первобытная, грубая сила.

Я смотрел на него и вспоминал дизель своего «ТРЭКОЛа». Маленький, компактный, безотказный японец. От этого монстра до того японца — как от каменного топора до лазерного скальпеля. Но принципы… физика не меняется. Если законы термодинамики работали в Тойота-сити в две тысячи двадцатых, они обязаны работать и в уральской тайге в тысяча восемьсот двадцать первом.

Воздух сжимается. Нагревается. Вспышка. Расширение. Работа.

Ничего сложного. Кроме того, что мы сделали это напильником и молотком.

Я подошёл к двигателю вплотную. Положил ладонь на холодный, шершавый бок цилиндра. Металл ещё хранил память о резце, о руках Мирона, о жаре вагранки.

— Ну что, Зверь, — тихо сказал я, глядя на маховик. — Проснёшься или нет? Мы тебе жизнь дали. Теперь твой ход.

Аня подошла и встала рядом. Её рука легла поверх моей.

— Он проснётся, Андрей. У него нет выбора. Мы в него слишком много души вложили.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце — громче, чем молот Архипа.

— Мирон, Архип. На рукоятку.

Тишина в цехе перед запуском была осязаема. Мы стояли вокруг «Зверя» и каждый, наверное, молился своему богу: я — термодинамике, старовер Фома — по своим канонам, а Мирон, кажется, просто шептал проклятия, перебирая в уме допуски и посадки.

Электростартера у нас не было. Аккумуляторы только для радио. Была только грубая мужская сила и физика рычага.