Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 53

Эйфория штормила нас минут десять. Звон в ушах от дикого рёва постепенно смешивался с человеческими голосами. Мирон хрипло и отрывисто смеялся, прислонившись спиной к верстаку. Архип осел прямо на грязный пол, баюкая перемотанную руку, но его широкое, испачканное сажей лицо светилось совершенно мальчишеским восторгом. В воздухе стояла густая смесь запахов горелой шерсти — моя фуфайка пала жертвой прогресса — и сырой, терпко пахнущей нефти. Мы вели себя как безумцы, только что чудом избежавшие казни.

Я с силой провел ладонями по лицу, стирая холодный пот. Адреналиновый угар начал отступать, оставляя после себя сосущую пустоту под ложечкой и полное понимание ситуации.

— Выдохнули, — произнес я неприятно сипло, заставив команду замолчать. Я шагнул к затихшему, излучающему жар блоку. — Он завёлся. Мы его разбудили. Но он абсолютно дикий, мужики. Если в следующий раз эта железяка снова поймает такой темп, центробежная сила разнесёт маховик вдребезги и убьёт нас всех. Нам нужен ошейник. Регулятор оборотов.

Мирон перестал улыбаться. Молодой механик вытер нос тыльной стороной ладони, оставив на коже чёткую мазутную полосу, и уставился на топливный насос. Его зрачки быстро бегали, оценивая геометрию узла.

— Центробежный регулятор, Андрей Петрович, — задумчиво протянул он, рисуя пальцами в воздухе невидимую схему. — Как на паровых машинах Уатта у англичан. Два грузика на рычагах. Раскручиваются обороты — грузики расходятся в стороны и тянут за собой тягу. А тяга прикрывает подачу солярки. Ход падает — они сближаются и снова кормят насос.

Идея отличалась изяществом и поразительной простотой. Уже на следующее утро кузня снова огласилась яростным звоном. Архип ковал детали регулятора, вколачивая сталь в нужные формы. Никакой тонкой полировки или эстетических изысков — грубая, кондовая механика, призванная выжить в условиях постоянной вибрации.

К вечеру мы смонтировали устройство на привод топливного насоса. Две латунные гирьки на шарнирах выглядели чужеродно на черном фоне чугуна, но скользящая тяга исправно упиралась в ограничитель рейки.

Мы снова пригнали Сеньку на «Ефимыче». Заиндевевший ремень перекинули на шкивы. Я положил пальцы на рычаг декомпрессора, чувствуя, как пульс ускоряется.

— Крути! — крикнул я.

Паровик натужно засипел, маховик послушно превратился в размытое серое пятно. Я резким ударом захлопнул клапан.

Первый взрыв ударил по барабанным перепонкам. Второй. Дизель моментально схватил ритм, пытаясь уйти в привычный разнос, но тут латунные грузики со свистом разлетелись в стороны. Скользящая тяга дернулась, резко обрезая пайку топлива. Агрегат захлебнулся, обороты дрогнули и… выровнялись.

По моим прикидкам было примерно оборотов триста.

Грохот оставался чудовищным, заставляя вибрировать доски пола, но в нём больше не было беспорядочного пулемётного грохота. Помещение наполнил ровный, размеренный бой огромного барабана.

Бум. Бум. Бум. Бум.

Ровно раз в секунду раскалённый воздух встречался с солярочным туманом, рождая контролируемую мощь. Я стоял в шаге от маховика и физически ощущал, как звуковые волны бьют меня в грудь. Это была музыка индустриализации, грубая и первобытная.

Прошла минута. Вторая. Пятая. Двигатель продолжал молотить воздух, не выказывая признаков усталости. Температура в мастерской начала стремительно расти. Я с тревогой косился на водяную рубашку.

Аня шагнула прямо к трясущемуся от вибрации радиатору. Она уверенно охватила ладонью верхний резиновый шланг, проигнорировав обжигающий жар. Подержав пальцы на двойной оплётке несколько секунд, она обернулась ко мне. На её лице сияла уверенность.

— В норме! — крикнула она, кивнув.

Я протиснулся к проёму в стене, куда выходила выхлопная труба. На улицу вырывались едкие клубы дыма. Теперь он был густо-сизым, а не чёрным и сажевым. Смесь горела, но слишком богато.

Вернувшись к насосу, я взял ключ. Осторожно, буквально на грани чувствительности резьбы, я крутнул регулировочную гайку подачи, обедняя порцию впрыска. Звук дизеля стал суше и звонче. Я снова выглянул в окно. Сизый хвост растворился. Из трубы вылетало практически прозрачное марево, плавящее морозный воздух. Идеальное сгорание. Я удовлетворённо хмыкнул, бросив ключ на верстак.

На десятой минуте непрерывной работы я решительно повернул кран топливного бака, перекрывая горилку.

Канонада смолкла мгновенно. Наступила тишина, непривычная после грохота. Лишённый топлива, маховик продолжал вращаться, пожирая накопленную инерцию. Махина сделала десяток плавных оборотов вхолостую, поршень с мягким шелестом прогнал воздух через клапаны, и Зверь окончательно замер.

Команда сорвалась с мест, бросившись к цилиндру. Я первым положил ладони на чёрный чугун. Стенки обжигали, но они не раскалились. Самодельная помпа циркулировала воду, спасая металл от расплавления.

Мирон сунул нос к открытому декомпрессорному отверстию, втягивая воздух ноздрями. Резкий и едкий запах сгоревшего дизеля. Я посветил лампой внутрь камеры. На днище поршня лежал ровный бархатистый слой нагара. Никаких луж несгоревшего мазута или опасных отложений. Камера сработала.

В углу цеха раздался голос Саши Раевского, он стоял у стола, держа в руках мерную емкость, от которой был запитан наш временный бак.

— Около литра, Андрей Петрович, — произнёс он, щурясь на шкалу. — Это много или мало для одного цилиндра за столь скромный отрезок времени?

— Оптимизация впереди, Саша, — я вытер руки ветошью. — У нас огромные потери на трение. Но для нулевого прототипа это победа. Дальше будем резать аппетит.

Ефим Алексеевич Черепанов продолжал стоять у дубового фундамента. Старый мастер медленно поглаживал остывающую топливную трубку большими узловатыми пальцами. Он молчал так долго, что остальные перестали переговариваться, повернувшись к нему.

— За всю свою жизнь, Андрей Петрович, — начал он глухо, не отрывая взгляда от машины, — я собрал, может быть, десяток паровых агрегатов. Всяких. Но такого… ни разу.

Он покачал головой.

— Тут нет воды. Нету пара, которому нужен простор. Тут огонь прямо в железе живёт. Рождается и помирает в одно мгновение. Дикая штука.

Я подошёл к механику и встал рядом.

— Дикая, Ефим Алексеевич. Спорить не смею. Но приручаемая. И, что самое главное, — я постучал костяшками пальцев по жестяному баку, — она жрёт ту самую жижу, которую Фома вёдрами из лесной ямы черпает. Ей не нужен уголь, за которым нужно гнать подводы на шестьдесят вёрст. Она сама себе хозяйка.

Архип, наблюдавший за нами из-за спин, протиснулся вперёд. Старый кузнец с размаху ударил ладонью по боку цилиндра. Звук вышел чистым и звонким, как у церковного колокола. Ни малейшего намёка на трещины от термоудара.

— Чугун выдержал, — с гордостью отрезал он, расправляя плечи. — Мой чугун. С дедовой добавкой варёный. Не порвало его.

Раевский склонился над своим журналом. Я слышал, как царапает бумагу заострённый грифель.

— Двигатель внутреннего сгорания, работающий на нефтяном дистилляте, — читал Саша вслух по мере написания. — Первый устойчивый запуск. Обороты — триста в минуту. Время работы — десять минут. Температура охлаждающей жидкости — в пределах нормы.

Я неслышно подошёл к столу, забрал у Раевского карандаш прямо из пальцев и посмотрел на формальные, сухие строки отчёта. Чуть ниже, размашистым и твёрдым почерком, я вывел финальную фразу:

«Зверь проснулся».