Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 14

Я быстро пробегал глазами по строчкам, написанным канцелярским почерком. Пальцы крепко сжали края бумаги. Горный инженер с практикой на европейских шахтах. Химик-неорганик. Два артиллерийских поручика, имеющих реальный опыт литейного дела. Военный врач, закончивший Медико-хирургическую академию. Это был не просто список неблагонадежных элементов. Это была невероятная, баснословная золотая жила компетентных мозгов.

— Они прибудут сюда вместе с военными, в мае, — продолжил Николай, наблюдая за моей реакцией. — Кормить, одевать и обеспечивать им сносный быт будете вы из своих средств. Взамен вы получаете их мозги на бессрочную службу. Устраивает вас такая сделка?

Я поднял глаза от списка. В груди клокотало торжество, которое я с трудом удерживал за маской спокойствия. Эти люди, лишенные столичных перспектив, будут грызть землю, чтобы доказать свою значимость. А мне именно такие и требовались.

— Устраивает полностью, Ваше Высочество, — ответил я, бережно складывая лист и убирая его во внутренний карман фрака. — Я найду каждому из них применение ровно в течение недели после того, как они сойдут с повозок. Бездельничать на прииске никто не станет.

Николай Павлович бросил короткий взгляд на настенные часы. Аудиенция была окончена. Он выпрямился, демонстрируя идеальную офицерскую выправку, и чуть кивнул нам обоим, давая разрешение идти.

Мы с Аней развернулись, направляясь к двойным дубовым дверям, когда голос великого князя настиг нас уже на самом пороге.

— И еще кое-что, Воронов, — окликнул он. Я обернулся. Взгляд Николая скользнул по мне и остановился на Ане. В его глазах появилось что-то неожиданно человеческое, лишенное привычной стальной брони государственника. — Знаю, что вы недавно обвенчались. Поздравляю вас.

Аня залилась густым румянцем и вежливо, с истинно дворянским достоинством, склонила голову в знак признательности. Я молча кивнул, принимая слова.

— Пусть ваши дети, — добавил Николай, вперив в меня требовательный, пронзительный взгляд, — растут в той империи, которая крепко стоит на твердых ногах, а не на глиняных подпорках. Ступайте.

Когда мы покинули душный, пропитанный интригами кабинет и вышли в прохладный коридор резиденции, я почувствовал, как по спине пробежал холодок отступившего напряжения. Пол под сапогами казался неестественно твердым. Я протянул руку, крепко сжимая прохладные пальцы Ани в своей ладони. Она ответила мне быстрым, обнадеживающим пожатием.

— Знаешь, что он именно сейчас сделал? — тихо произнес я, наклонившись к самому уху жены, пока мы шли мимо застывших гренадеров. Эхо наших шагов терялось в высоких сводах.

Аня вопросительно подняла на меня глаза, все еще приходя в себя после напряженной встречи.

— Он привязал нас к себе, — продолжил я едва слышным шепотом, переваривая аналитику состоявшегося разговора. — Не страхом перед тайной полицией. Не высочайшим указом или угрозой отнять прииск. Он привязал нас доверием, выдав карт-бланш и поделившись своими людьми. А это, Аня, самые крепкие и безупречные цепи на свете. От таких не сбегают.

Глава 7

Май ворвался на Урал не легкой капелью и ласковым солнцем, а тотальным, всепоглощающим грязевым апокалипсисом. Снежная корка, укрывавшая тайгу долгие месяцы, вдруг расползлась ноздреватой губкой, обнажив черное месиво раскисшего чернозема. Воздух пропитался едким, почти осязаемым запахом прелой хвои и влажной коры. Дороги, еще месяц назад державшие звонкий наст, сейчас представляли собой ловушку для любой колесной техники. Телега здесь ушла бы по самые оси на первых же ста саженях.

Я стоял на крыльце конторы, вдыхая этот сырой весенний дух, и довольно ухмылялся. Кареты и пролетки пускай гниют в сараях екатеринбургской знати. Наше время пришло. Для плоских и широких гусеничных траков эта бескрайняя слякоть была родной стихией.

Со стороны Невьянского тракта послышался нарастающий сиплый рокот, и вскоре в ворота прииска, разваливая лужи стальными катками, вползла колонна. Илья Кузьмич не подвел. Пять новеньких «Ефимычей» второго поколения выстроились на заднем дворе, сияя свежей копотью и клепками. Черепановский конвейер отработал на совесть. Инженеры перебрали подвеску, добавив двойной обод на направляющих катках для лучшего распределения массы. Кабину машиниста сделали на полметра шире, а над грузовой платформой натянули плотный, водонепроницаемый купол из нашей эрзац-резины, пропитанной мазутом.

Мы загружали эти машины двое суток почти без перерыва на сон. В нутро вездеходов укладывали не просто припасы, а настоящий концентрат выживания и экспансии. Деревянные ящики с разборными бутарами, сотни чугунных кирок, лотки для промывки песка. Провианта забили под самый потолок тента — ровно на два месяца автономной жизни в глухомани. В отдельные рундуки легли хирургические наборы от доктора Арсеньева и цинки с винтовочными патронами. Но главным грузом, моей персональной гордостью, стала радиостанция. Её упаковали с осторожностью в специальный кофр, щедро выложенный изнутри толстым слоем прессованного войлока, чтобы ни одна стряска не повредила хрупкие стеклянные лампы.

Я спрыгнул с подножки головной машины и подозвал Ермолая. Парень подошел уверенным, пружинистым шагом.

Из внутреннего кармана куртки я извлек плотный бумажный пакет, залитый сургучом.

— Держи, командир. — Я вложил пакет в его мозолистую ладонь. Пальцы парня рефлекторно сжались, оценивая вес документов. — Это твоя путеводная звезда. Карта Алтая. Чертил по памяти, конечно, но русла рек и перевалы там указаны сносно. Особое внимание обрати на отметки красным карандашом. Там золото. Синим — источники пресной воды. Черным крестом я пометил участки, где местные контрабандисты любят устраивать засады. Туда без разведки нос не суй.

Ермолай молча кивнул, спрятал пакет за пазуху и развернулся к своему отряду. Вдоль бревенчатой стены конторы стояли одиннадцать человек. Те самые парни, которых почти год назад мне сгрузил Николай. Сейчас я смотрел на них и не узнавал. Лица обветрились и покрылись ровным загаром от весеннего солнца. Плечи раздались вширь. Это были профессиональные разведчики и старатели, прошедшие жесточайшую школу выживания в зимних добыточных тепляках и освоившие работу со сложными механизмами.

Рядом с моими технарями застыла совершенно другая сила. Пятьдесят рабочих, которые пойдут в подчинение моим ребятам.

Но даже не это было величественным. Рота регулярной пехоты. Сто пятьдесят штыков, выстроенных в безупречную линию, словно на парадном плацу в Петербурге. Их прислал лично великий князь. Треть из них составляли егеря — сухие, жилистые стрелки, привыкшие растворяться в лесной чаще и бить белку в глаз.

От строя отделился офицер и чеканным шагом направился ко мне.

— Капитан Савинов, — представился он, приложив два пальца к козырьку фуражки. Его взгляд был спокойным и лишенным всякого дворянского гонора. Кожа на левой щеке стянулась в бледный шрам. — Принимаю командование войсковым прикрытием экспедиции. Подчиняюсь непосредственно вашему старшему, господин Воронов.

— Горный рельеф знаете, капитан? — я пожал его сухую, мозолистую руку.

— Три года по ущельям гонял абреков, — ровно ответил Савинов. — Знаю, где камнепад сойдет, а где вода отравлена. Не извольте беспокоиться.

Я собрал командиров вокруг развернутого на бочке чертежа «Ефимыча». Следующий час мы потратили на жесточайший, въедливый инструктаж. Я объяснял алгоритм обслуживания парового котла в полевых условиях, порядок распределения машин в маршевой колонне. Капитан Савинов не перебивал, не пытался умничать. Он лишь изредка сухо уточнял радиусы разворота вездеходов и дальность действия телеграфного сигнала. Мужик оказался исключительно толковым. Николай действительно сдержал слово, прислав лучшего кандидата.

Из дверей конторы выпорхнула Аня. На ходу застегивая пуговицы приталенного пальто, она подошла к Ермолаю и протянула ему объемный кожаный портфель.