Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 19

Дальше Ермолай докладывал о технике. Паровые машины прошли свое первое боевое крещение. Колонна выдержала, хотя без потерь не обошлось. Два вездехода умудрились расколоть гусеничные звездочки о скрытые в траве валуны. Еще один паровик едва не пустил пузыри при форсировании ледяной горной речушки, завязнув в илистом дне. Я физически ощутил ту нервотрепку: маты механиков, ледяная вода по пояс, резкий лязг кувалд о шкворни. Но главное — они все дошли. Наш запас карданных валов, траков и литых звездочек, загруженный мною с параноидальным упрямством, спас кампанию. Без запчастей техника осталась бы гнить в буераках.

Лагерь они разбили точно в указанных координатах. Широкая пойма реки окаймлялась крутыми сопками с трех сторон, образуя естественную крепость. Рядом шумел чистый водоток, а по склонам громоздился отборный строевой лес. Читая скупые строки Ермолая о том, что место выглядит подозрительно уютным, я чувствовал гордость. Он писал: «Как будто вы, Андрей Петрович, лично тут вчера колышки вбивали». Я мысленно пожал руку этому сметливому лидеру. База для экспансии была заложена.

На середине первого листа тон письма резко менялся. Пошли цифры первых шурфовок. Парни заложили пробные ямы уже через неделю после прибытия. Результат ударил по нервам. Золото рассыпное, фракция крупная, примесей минимум. Содержание желтого металла на куб породы оказалось настолько диким, что Ермолай, судя по неровным буквам, писал этот абзац дрожащей рукой. «На Лисьем за месяц столько не намывали, сколько мы здесь подняли за одну седьмицу», — гласила строчка. Я сглотнул вязкую слюну. Это был джекпот. Настоящая золотая лихорадка, способная перекроить экономику целого региона.

За богатство всегда приходится платить. Ермолай сухо констатировал факты: местный контингент оказался далек от дружелюбия. Окрестности Ануя контролировала гремучая смесь из беглых каторжан, ушлых казахских перекупщиков и отчаянных нелегальных старателей. Появление в их глухих угодьях организованной колонны дымящих монстров было воспринято как вторжение на частную территорию. Закон тайги затрещал по швам.

Первая настоящая проба сил случилась на исходе третьих суток. Едва луна скрылась за рваными тучами, к лагерю из густого подлеска потянулись тени — около двух десятков человек, привыкших брать свое тихим ножом и внезапным наскоком. Местное ворье, промышлявшее на нелегальных приисках, решило, что столичные гости после долгого перехода свалятся в беспробудный сон как минимум на неделю. Ошиблись они фатально. Капитан Савинов не зря ел свой хлеб и не зря гонял горцев по кавказским кручам. Его егеря, распределенные по секретам, почуяли движение еще на дальних подступах, когда тени только начали отделяться от черноты леса.

Тишину разорвал сухой, хлесткий треск выстрелов. Савинов приказал бить поверх голов — не из жалости, а ради предельно внятного урока. Я читал эти строки, и в ноздри будто ударил резкий, кислый запах сгоревшего пороха, смешанный с ароматом сырой хвои. Визитеры растворились в темноте мгновенно, не решившись принять открытый бой против дисциплинированного строя. Капитан сработал ювелирно: ни капли лишней крови, но послание вышло доходчивым до звона в ушах.

Днем последовало продолжение банкета, уже вполне официальное. К лагерю, не таясь и нарочито громко хрустя валежником, вышел местный атаман. Вожак нелегалов, заросший седой щетиной детина с глазами, в которых плескалась мутная злоба пополам с жадностью. Его сопровождали хмурые бородачи, демонстративно поглаживавшие рукояти ножей. Атаман сразу пошел с козырей, требуя либо немедленного ухода «чужаков», либо выплаты жирной доли с каждого намытого золотника.

Ермолай в красках описал, как Савинов, не меняя своего привычно каменного выражения лица, медленно вынул из кожаного планшета мандат с личным вензелем великого князя. Он не стал спорить или угрожать, просто сунул бумагу под нос наглецу.

Эффект получился магическим. Лицо атамана, до этого пылавшее праведным гневом хозяина тайги, стремительно потеряло краски, став серым, как зола в костре. Отпечаток высшей государственной власти, подкрепленный мощью империи, подействовал на него продуктивнее пули в лоб. Понимая, что против такой бумаги ножи не помогут, вожак развернулся и ушел, коротко и зло бросив своим людям команду к отступлению.

Однако Ермолай в своем донесении не питал пустых иллюзий. В самом конце страницы, под кляксой от чернил, виднелась тревожная приписка: «Этот пес привык здесь все мерить живой кровью, а не гербовыми печатями. Он не забудет обиды и не простит потерю угодий. Придут резать по ночам, Андрей Петрович. Будем спать вполглаза». Я отложил письмо, чувствуя, как в груди поселился холодный, тягучий комок беспокойства. Большая игра на Алтае только начиналась, и правила в ней обещали быть предельно грязными.

Савинов оценивал диспозицию абсолютно трезво. Военный гарантировал, что в лобовую атаку на полторы сотни регулярных штыков никто не пойдет. Армейская дисциплина пугает бандитов до икоты. Но вот отравленные колодцы, подпиленные мосты и выстрелы в спину караульным — их основной профиль. Периметр перевели на круглосуточную охрану по уставу военного времени. Я потер щеку пальцами. Капитан оказался именно тем стопором, который удержал мою экспедицию от резни в первые дни конфликта.

Второй лист донесения принес капельку позитива. Старообрядцы, заселившие отдаленные деревни, начали приглядываться к нашему лагерю. Увидев, что пришлые солдаты никого не грабят, а платят за провиант звонким серебром, крестьяне потянулись с товаром. Пошли подводы с молоком, свежим мясом и хлебом. Натуральный обмен стремительно превращался во взаимовыгодную логистику. Репутация адекватных покупателей в глуши стоила сотен штыков.

Система связи тоже доказала свою эффективность. Радисты регулярно выходили в эфир и предавали данные с дальних постов.

Последний абзац сводки был пропитан почти осязаемой усталостью. «Андрей Петрович, золота здесь столько, что хватит на десять таких приисков. Но без ваших гусениц и солдат Николая нас бы выгнали или перебили в первую же ночь. Мы тут вгрызлись намертво». Я прочел эти строки дважды. Огромная ресурсная империя формировалась прямо сейчас.

Тишина в конторе казалась оглушающей. Только мелкие мошки назойливо бились в стекло. Я молча протянул листы Ане. Она отложила карандаш, вытерла графит с пальцев и взяла бумагу. Ее пристальный взгляд скользил по строчкам. Лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как приподнялась её бровь. За сухими цифрами добытых лотков Аня видела суровую реальность. Двенадцать наших молодых ребят и полсотни артельщиков сидят в прорезиненных палатках за тысячи верст от безопасных цехов, окруженные тайгой и людьми, готовыми воткнуть нож ради унции песка. Аня положила письмо на край столешницы.

— Им необходимо срочно ставиться на зиму, Андрей, — произнесла она предельно ровно, глядя мне прямо в глаза.

Я кивнул, притягивая к себе чистый пергамент. Обмакнул перо в чернильницу. Ответное послание было лишено канцелярских оборотов. Я диктовал прямые алгоритмы: немедленно валить строевой лес и ставить бараки с двойными стенами по нашей обкатанной технологии. Расширить зону патрулирования, заминировать скрытые лесные тропы вокруг лагеря сигнальными растяжками. Ввести строжайшую документальную бухгалтерию на каждый добытый золотник, чтобы не спровоцировать воровства внутри самих артелей. Перо звонко скребло, оставляя влажный след. В самом низу, отступив пару сантиметров, я вывел финальную строку.

«Горжусь вами. Держитесь».

Ровно через месяц после того, как первая депеша Ермолая взбудоражила наш таежный улей, двор прииска огласился совершенно чужеродным звуком. Это был не рокот дизеля и не сиплый выдох паровика. Это был отчаянный, надрывный храп загнанных лошадей.

Я выглянул в окно конторы. По раскисшей осенней грязи, разбрасывая комья глины, к крыльцу летела легкая пролетка. Лошади оседали на задние ноги, роняя клочья пены на землю. На козлах сидел абсолютно безумного вида возница, а на пассажирском сиденье трясся Степан. Наш гениальный канцелярист, обычно безупречно одетый и застегнутый на все пуговицы, сейчас выглядел так, словно сам тянул эту повозку от самого Екатеринбурга. Сюртук помят, цилиндр съехал на затылок, лицо посерело от дорожной тряски. Но главное — он прижимал к груди плотный кожаный портфель.