Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 24

Я осторожно передал ей сверток и внезапно почувствовал, как по щекам катится что-то горячее. Я рассмеялся — глупо, по-детски, — даже не пытаясь скрывать слез. Это было абсолютное, ничем не замутненное счастье, которое не купишь ни за какое золото Алтая.

За дверью, в коридоре, кто-то отчетливо крикнул: «Мальчик!». И тут же по лазарету прокатился гул восторженных голосов. Раздался оглушительный удар — это Архип в избытке чувств приложился кулаком в стену так, что штукатурка посыпалась. А потом наступила короткая, уважительная тишина, которую прорезал глубокий, ровный голос Елизара. Старовер произнес так, что слышно было в каждом углу:

— Слава Богу. Дитя родилось. Жизнь продолжается.

Я сидел на краю кровати, глядя, как Аня кормит сына. За окном всё так же бесновалась метель, но она больше не казалась угрожающей. Впервые за все те годы, что я провел в этом веке, я не думал о чертежах дизелей, об отчетах для Николая Павловича или о том, как уберечь прииск от Рябова. Все эти великие свершения и индустриальные рывки вдруг показались лишь декорациями к этому главному моменту.

Я смотрел на маленького человечка и понимал одну простую истину. Он никогда не узнает вкуса кофе из пластикового стаканчика, не услышит воя сирен скорой помощи и не увидит неонового блеска мегаполисов. Он будет расти в мире пара, стали и жесткого уральского ветра. Но этот мир строил для него я. И слава богу, что он никогда не узнает того безумия, из которого когда-то пришел его отец. Теперь у этого века было лицо. Лицо моего сына.

Апрель на Урале — это не ласковое цветение яблонь, а свирепая битва стихий. Земля, еще вчера скованная ледяным панцирем, внезапно превратилась в бездонное месиво из черной глины, талого снега и хвои. Воздух дрожал от сырости, пропитывая одежду насквозь за считанные минуты. Но именно в этой липкой и хлюпающей под сапогами каше рождалось нечто такое, от чего у меня, человека из двадцать первого века, перехватывало дыхание.

Я стоял на краю насыпи, чувствуя, как холодный ветер бесцеремонно лезет под куртку. Вдоль просеки, прорубленной сквозь вековой лес, кипела работа, масштаб которой заставил бы вздрогнуть любого современного прораба. Бригады мужиков в засаленных армяках и промокших лаптях двигались в едином ритме, напоминающем работу гигантского поршня. От рассвета до заката над тайгой стоял непрерывный перезвон кувалд, гортанные выкрики десятников и надрывное ржание лошадей.

Мы укладывали последние версты. Те самые финальные тридцать верст стальной нити, которая должна была связать Невьянск с Нижним Тагилом.

Я медленно пошел вдоль полотна, инспектируя каждый фут. Насыпь, отсыпанная щебнем, выглядела на удивление аккуратно. Фома и его люди вылизали профиль так, словно готовили его к параду, а не к грузовым перевозкам. Рельсы, наш невьянский прокат, блестели в скупом весеннем свете хищными параллельными линиями. А между ними лежали они — мои «черные вдовы». Шпалы, насквозь пропитанные горячим мазутом. В сыром, застоявшемся воздухе от них поднимался густой, одуряющий аромат нефтяного перегона и консервированного дерева. Для любого местного это был запах «вонючей смолы», а для меня — чистейший, концентрированный аромат прогресса. Этот запах гарантировал, что дерево не сгниет через два года в этой вечной уральской сырости.

Впереди, над бурлящей ледяными заберегами Нейвой, возвышался мост. Работа Егора. Три мощных каменных пролета, вытесанных из местного гранита, держали стальные балки невьянского проката. Ограждения по бокам, крепкие заклепки, основательность в каждой линии — мост казался естественным продолжением скалы. Глядя на него, я кожей чувствовал его долговечность. Эта конструкция была построена так, чтобы пережить и нас, и наши паровозы, и, возможно, саму Империю.

— Ну как, барин? Стоит крепко? — Егор подошел ко мне, вытирая испачканные в растворе руки о грязный передник. На его лице, заросшем рыжей щетиной, светилась гордость, которую не спрячешь ни за какой усталостью.

— На века, Егор, — я хлопнул его по плечу. — Внуки твои будут по нему бегать, а он и не дрогнет.

— То-то же, — он довольно крякнул и сплюнул в воду. — Мы камня не жалели. И раствор Михей замешивал такой, что зубило ломается, а ему хоть бы хны.

Демидов, наконец, осознал, во что ввязался. Когда Аня положила ему на стол расчеты окупаемости дороги, подкрепленные цифрами экономии на перевозке каждой тонны руды, его глаза заблестели тем самым азартом, который когда-то сделал его предков хозяевами Урала. На завершающий этап Павел Николаевич, не скупясь, бросил две сотни свежих рабочих рук. Теперь это была не просто стройка — это был штурм.

Финальный момент наступил в первых числах мая. Солнце уже начинало припекать, выгоняя из земли последние остатки холода. Вокруг последней шпалы собралась толпа. Мужики замерли, сняв шапки. Стояла звенящая тишина, нарушаемая только шумом реки внизу.

Архип протянул мне массивную кувалду. Её рукоять, отполированная сотнями ладоней, легла в руку привычно и весомо. Я установил костыль — толстый стальной гвоздь с загнутой шляпкой — и примерился.

Удар! Металл звонко охнул. Еще удар — и костыль с сочным хрустом прошил мазутное дерево, намертво прижимая подошву рельса к шпале. Последняя сажень. Последний рывок.

— Готово! — выдохнул я, разгибая спину.

Тайга взорвалась. Две сотни глоток заорали так, что с вековых елей посыпалась прошлогодняя хвоя, а воронье на версту вокруг поднялось в небо черным облаком. Мужики обнимались, кидали шапки в грязь, кто-то даже пустился в пляс прямо на рельсах. Тридцать верст. Первая в истории России железная дорога промышленного назначения стала реальностью. Она связала два крупнейших металлургических узла в единый, пульсирующий железом организм.

Я не поехал обратно на вездеходе. Мне нужно было почувствовать эту дорогу подошвами сапог. Я шел пешком все тридцать верст, от Тагила до самого Невьянска. Проверял каждый стык, заглядывал под каждый мостик. Рельсы лежали ровно, без зазоров, способных пустить состав под откос. Шпалы пахли надежностью. А самое главное — вода. Егор рассчитал дренаж с пугающей для этого века точностью. Даже после проливных майских дождей насыпь оставалась твердой, вода уходила в кюветы, не размывая основание.

На обоих концах ветки уже выросли простейшие станции. Деревянные платформы пахли свежей стружкой, рядом возвышались массивные водонапорные башни — на случай, если придется пускать старые паровозы.

Испытания назначили на полдень следующего дня. Это было временное решение, но оно должно было показать всем сомневающимся силу идеи.

Первый состав. Шесть мощных грузовых платформ, доверху груженных углем. В них впрягли двадцать тяжеловозов. Кони храпели, косились на странное железное полотно, но когда конюхи дали команду, состав тронулся. Плавно, без рывков, шесть тяжелых платформ покатились по рельсам. Лошади шли спокойным шагом, почти не напрягая мышц. То, что раньше везли бы сто подвод, теряя колеса в грязи и загоняя коней до смерти, теперь катилось само, подчиняясь лишь законам трения и механики.

Демидов стоял рядом со мной на платформе. Он снял свою дорогую шапку, и я увидел, как на его лбу выступила испарина. Он долго молчал, глядя на удаляющийся хвост состава, а потом медленно перекрестился.

— Андрей Петрович… — голос его слегка дрожал. — Я ведь до последнего думал, что ты просто деньги мои в землю зарываешь. А оно вон как… Кони-то не потеют. Совсем не потеют!

— Это только начало, Павел Николаевич, — я улыбнулся, глядя на серебристые нити путей. — Настоящая сила здесь будет, когда коней сменит машина.

— Машина… — эхом отозвался он. — Верю теперь. Всем чертям назло — верю.

Степан прислал из Екатеринбурга восторженную депешу вместе с толстенным финансовым отчетом. Наш канцелярист не скупился на эпитеты, но цифры были еще красноречивее. Стоимость строительства оказалась колоссальной, бюджет трещал по швам, но даже при конной тяге ветка должна была окупиться всего за два года за счет дикой экономии на гужевом транспорте.