Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 30

— Повышение — это хорошо, — проворчал он, пробуя лезвие большим пальцем. — Капитан заслужил. Раз без потерь отбил такую ораву, значит, голову на плечах носит, а не кочан капустный. Только знаешь что, Андрей Петрович?

Он наконец отложил тесак и посмотрел на меня.

— Один бой — это удача. Пятьдесят на пятьдесят. Либо ты их, либо они тебя. А жизнь в тайге — она длинная и злая. Они на радостях расслабятся, решат, что теперь-то они герои, и море им по колено. А бандит — он как волк: один раз по носу получил, в другой раз за горло возьмет, когда не ждешь.

Я присел на край наковальни. Металл холодил даже через плотную куртку.

— Что предлагаешь, Игнат?

— Обучение им нужно. Чтобы каждый артельщик там умел и шурф бить, и из карабина в сумерках не мазать. Савинов — молодец, но он офицер, у него свои задачи. А мужиков, которых учили золото правильно мыть — нужно и военному делу учить.

Я кивнул. Эта идея давно крутилась в голове. Нужно будет с очередной оказией донести эту идею Николаю.

Радиограмму от Николая я вставил в простую рамку под стекло. Повесил её на стену в конторе, прямо между моим первым патентом на радио и тем самым мандатом, с которого всё началось. Степан, когда увидел это, только хмыкнул, поправляя галстук.

— Тщеславие, Андрей Петрович? Не похоже на вас.

— Нет, Степан. Это для тех, кто сюда с проверками или претензиями захотят наведаться. Пусть видят: за этими бревнами и мазутом стоит Империя. Иногда одна бумажка с вензелем князя работает лучше десятка егерей.

Это было напоминание и для меня самого. Мы больше не играли в песочнице. Каждый шаг теперь отдавался эхом в столице.

Ночью я стоял у колыбели сына. Димка спал, раскинув крошечные ручки, и его дыхание было едва слышным в тишине дома. Я смотрел на его безмятежное лицо и думал о том, какой мир я ему оставлю.

— Ты родился в империи, малыш, — прошептал я, касаясь пальцем его мягкой ладошки. — В настоящей, которая не только на штыках держится, но и на рельсах, радио и нефти. Моя задача — сделать так, чтобы, когда ты вырастешь, эта земля стояла под твоими ногами крепко. Чтобы не шаталась от каждого ветра из Европы или бунта в столице.

— Она будет стоять, Андрей, — Аня тихо подошла и обняла меня сзади. — Она уже стоит. Потому что ты строишь её не на песке и не на золотых слитках. Ты строишь её на людях, которых ты заставил поверить в себя. Посмотри на Ермолая, на Архипа, на своих артельщиков, механиков. Ты дал им не просто работу — ты дал им достоинство. А это фундамент покрепче любого гранита.

Я обернулся и обнял её. Мы стояли в темноте, а за окном все так же стучал дизель нашего первого электрогенератора. Этот звук был пульсом нового времени, которое мы создавали здесь и сейчас.

Зима на «Лисьем Хвосте» выдалась по-уральски злой. Ветер с присвистом загонял ледяную пыль в малейшие щели мастерской, но внутри, за толстыми бревенчатыми стенами, жизнь била ключом, пахнущим соляркой и горячим железом. Это было время большой перековки. Гул кузнечных молотов Архипа не смолкал до поздней ночи, а воздух в цеху стал таким плотным от масляного тумана, что его, казалось, можно было резать ножом.

Я стоял у разобранного «Ерофеича», глядя на его развороченное нутро. Раньше здесь был пузатый котел, вечно сипящий паром и требующий гор горючего камня. Теперь же на его месте зияла пустота, готовящаяся принять стальное сердце. Мы затеяли то, что в моем времени назвали бы глубокой модернизацией парка. Зима — лучший период, чтобы загнать технику в стойла и вытряхнуть из неё всё лишнее.

— Петрович, принимай работу! — Мирон Черепанов, перемазанный отработкой по самые уши, вынырнул из-под рамы соседней машины. В руках он сжимал массивный ключ. — Котёл скинули, крепления под блок выверили. Завтра Архип притянет подушки, и можно опускать «Зверя».

Я подошел ближе, проводя пальцами по зачищенной стали рамы.

— Редуктор как? — спросил я, прислушиваясь к ритмичному стуку молота из кузни. — Нагрузки на дизеле будут другие, Мирон. Нам не нужно, чтобы вал свернуло на первом же косогоре.

— Архип перековал шестерни, — отозвался Лебедев, подходя к нам с пачкой чертежей. Его очки запотели от перепада температур, и он протер их полой сюртука. — Мы изменили шаг зацепления и добавили цементацию. Теперь трансмиссия сдюжит. Этот «обратный конвейер», Андрей Петрович, работает на удивление споро. У мужиков руки уже сами знают, где какую заклепку срубить.

Процесс шел по накатанной: одну машину загоняли, потрошили, ставили мотор и выкатывали на мороз для обкатки. И так все семь вездеходов. Семь стальных нитей, связывающих наш прииск с миром. И к весне ни одна из них не должна была зависеть от капризов парового давления.

На заднем дворе мастерской громоздились старые котлы. Груда меди и железа, которая еще год назад казалась верхом совершенства, теперь выглядела как кладбище доисторических чудовищ. Но я не позволял пропадать ни грамму металла.

— Всё в дело, Архип, — распорядился я, когда кузнец в очередной раз скептически осмотрел гору лома. — Срезай арматуру, заваривай топки. Нам нужны емкости под нефть у тепляков и баки для воды в лазарет. Каждый фунт железа должен работать.

Безотходное производство стало нашей религией. Старые медные трубки шли на новые радиаторы, заклепки переплавлялись, даже отработанный пар мы пытались приспособить для обогрева мастерских. В этом суровом веке излишество было сродни преступлению.

Пока одни крутили гайки, другие учились. Сенька, наш лучший механик-водитель, теперь важно расхаживал перед строем новобранцев. Бывший кочегар, когда-то потный и вечно черный от сажи, теперь выглядел как настоящий авиатор из будущего — в кожаном фартуке и с чистым лицом.

— Запоминайте, олухи, — Сенька ткнул пальцем в блок цилиндров. — Это вам не дрова в топку кидать. Дизель — он ласку любит и чистоту. Масло не проверил — пиши пропало. Вентиль не докрутил — заглохнешь посреди тайги, волкам на радость.

Я подошел к ним, когда Сенька начал зачитывать свою «памятку». Двадцать пунктов, которые мы с ним вымучивали долгими вечерами. Раевский потом перевел наши корявые фразы на сухой, почти военный язык, и теперь эти листы, вставленные в жестяные рамки, висели в каждой кабине.

— Пункт двенадцатый! — гаркнул Сенька. — При остановке на морозе более часа — слить воду, ежели не залит мазутный подогрев. Не слил — лед блок разорвет, а я тебе потом голову оторву. Понятно?

Новобранцы дружно закивали. Они смотрели на работающий дизель с суеверным почтением. Для них это было магией, но магией прирученной, которую можно было потрогать рукой.

Вечером в доме было тихо. Димка спал, а Аня сидела у стола, обложившись гроссбухами. Свет керосиновой лампы мягко освещал колонки цифр, которые она выводила с пулеметной скоростью.

— Посмотри сюда, Андрей, — она подняла на меня глаза, в которых читалась усталость, смешанная с торжеством. — Я свела данные по январю.

Я присел рядом, вглядываясь в аккуратные таблицы.

— Расход топлива упал в два раза, — Аня коснулась пальцем итоговой суммы. — Солярка эффективнее угля, а отсутствие лишнего веса котлов позволяет брать больше груза. Экономия за этот месяц уже покрыла стоимость сборки одного нового двигателя.

— Значит, к осени мы выйдем в чистую прибыль на перевозке? — я притянул тетрадь к себе.

— Раньше, — она улыбнулась. — Если темп не сбавим, через полгода всё окупится. Но главное не деньги, Андрей. Посмотри на время.

Она перевернула страницу, где были зафиксированы результаты прогрева. Паровому «Ефимычу» требовался час, а иногда и больше, чтобы поднять давление в котле до рабочего. Дизель, при условии, что масло в картере подогрели в мастерской или с помощью жаровни, оживал за пять-десять минут. В мире, где от скорости доставки помощи или припасов зависела жизнь, эти пятьдесят минут были бесценны.