Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 9

Он посмотрел на меня исподлобья. Взгляд был пронзительным и странно спокойным.

— Ты нам с сыном вольную выправил, Андрей Петрович, — он очень тихо произнес, почти шепотом. — Сынка моего научил железо понимать так, как я за всю жизнь не смог. А теперь еще и паровоз, дело всей моей жизни, помогаешь сделать.

Ефим отпустил мою руку и слегка улыбнулся. Заскорузлая ладонь легла мне на плечо.

— Спасибо тебе за это. Я костьми лягу, но сделаю то, что просишь. Потому что своими глазами вижу: твоя штука лучше, чем-то, что мы с Мироном задумали. А настоящий ремесленник, барин, завсегда должен делать только самое лучшее, на что способен. Иначе грош ему цена около наковальни.

Грохот прокатного стана закладывал уши, вибрируя где-то под ребрами и отдаваясь ритмичной дрожью в подошвах сапог. Жар в цеху стоял адский, пересушивая гортань с каждым вдохом. Я стоял всего в паре шагов от огромных, вращающихся с истошным лязгом вальцов, щурясь от снопов ослепительных искр. Процесс шел в две смены, без остановок и выходных. Раскаленная добела стальная болванка с шипением втягивалась в зев агрегата, чтобы через мгновение выплюнуться с другой стороны длинной, полыхающей полосой.

— Давай, давай, тяни её, родимую! — хрипло орал обмотанный мокрой тряпкой мастер, орудуя длинными клещами. Его лицо раскраснелось от температуры, пот заливал глаза, но движения были уверенными.

Мы катали рельсы. Параллельно с возней вокруг дизельного локомотива, заводы в Невьянске и Нижнем Тагиле превратились в один большой конвейер по производству путей сообщения. Профиль, который с грохотом падал на остывочную платформу, выглядел грубовато. В своей прошлой жизни я видел зеркально-гладкие стальные магистрали, отлитые по строжайшим лекалам. Здесь же металл местами имел микроскопические раковины, а кромка не блистала абсолютной симметрией.

Я дождался, пока очередной рельс перестанет светиться алым и приобретет тусклый, серый оттенок. Натянув толстую брезентовую рукавицу, я провел ладонью по еще горячему ребру жесткости. Поверхность шершавая, цепляющая ткань.

— Брак? — напряженно спросил подошедший Кузьмич. Старый доменщик нервно теребил край своего фартука, заглядывая мне в лицо.

— Для Транссиба не годится, Илья Кузьмич, — я усмехнулся, стряхивая окалину с рукавицы. — А для нашей узкоколейки в три с половиной фута — настоящий шедевр. Главное, чтобы микротрещин не было. Загоняй бригаду с керосином, пусть промазывают каждый метр. Если выявит хоть одну паутинку — в переплавку без разговоров.

Кузьмич облегченно выдохнул и махнул рукой подмастерьям. Я лично проверял каждую партию. Идеальная прямолинейность для скоростей девятнадцатого века не требовалась, но лопнувший под нагрузкой металл мог пустить под откос не только первый обоз, но и всю мою индустриальную репутацию.

Спустя несколько дней в контору ввалился гонец, сжимая в руке плотный пакет с гербовой печатью. Павел Николаевич Демидов не заставил себя долго ждать. Изучив отправленные мной расчеты окупаемости и сметы, он пренебрег обычными бюрократическими проволочками своей же империи. В письме был прямой, не терпящий возражений приказ его управляющим: открыть финансирование первого участка магистрали. Тридцать верст от Невьянска до Тагила оплачивались из его личного золотого запаса.

Тайга содрогнулась. Я выехал на место работ через неделю и застал картину эпического масштаба. Огромная толпа набранных местных мужиков и бывших демидовских крепостных вгрызалась в вековой лес. Они рубили просеку шириной в десять саженей. Стук сотен топоров сливался в единый, непрерывный гул, напоминающий барабанную дробь гигантской армии.

Деревья падали с протяжным треском, обдавая рабочих облаками снежной пыли и хвои. Вслед за лесорубами шли корчеватели. Они обвязывали могучие пни толстыми пеньковыми канатами, цепляли их к «Ефимычам» и с яростным матом выдирали корни из промерзшей земли. Запах расковырянного чернозема мешался с ароматом свежей сосновой смолы.

Сразу за ними двигалась вереница подвод с гравием и щебнем. Камень возили с ближайших карьеров, отсыпая ровную, плотную подушку будущей насыпи.

— Сыпь ровнее, черти косорукие! — надрывался десятник, размахивая длинной палкой. — Нам тут рельсы класть, а не картошку сажать!

Я спрыгнул с подножки вездехода и направился к огромным котлам, от которых валил густой и удушливо воняющий черным дым. Здесь кипела моя главная гордость и главный предмет споров с Аней. Мазут. Та самая бесполезная жижа, остающаяся после перегонки нефти.

Рабочие, замотанные в тряпье по самые глаза, орудовали длинными баграми. Они подцепляли ошкуренные сосновые бревна и топили их в кипящей черной массе. Дерево шипело и щелкало, впитывая в себя густую углеводородную кровь земли.

Аня, приехавшая со мной, брезгливо сморщила нос и спрятала лицо в меховой воротник полушубка.

— Мы планировали пускать эту дрянь на резину для галош, Андрей, — проворчала она сквозь мех, стараясь не наступать на мазутные кляксы. — А ты буквально топишь в ней деньги.

— Я консервирую будущее, Ань, — ответил я, наблюдая, как из котла вытягивают абсолютно черную, истекающую горячим густым мазутом шпалу. — Сырое дерево сгниет в этой земле за три года. Его сожрут жуки и плесень. А древесина, пропитанная мазутом, пролежит лет пятнадцать, если не больше. Это креозот для бедных. Мы экономим на ремонтах колоссальные средства.

Из леса, ломая кусты, вынырнул Фома. Следопыт выглядел так, будто сам только что вылез из болота. Его сапоги облепил толстый слой глины, а на плече висела мокрая еловая ветка. Он стянул шапку, утирая грязный лоб.

— Нашел, барин, — выдохнул он, разворачивая прямо на снегу кусок бересты с углем нацарапанными пометками. — Если взять правее от Синтурского тракта, аккурат по гребню пройдем. Там грунт каменный и сухой. И Комариную топь обогнем, и подъем там пологий, лошадь не задохнется.

Его знание тайги экономило нам целые состояния. Фома читал местность кончиками пальцев, избавляя проект от необходимости строить километровые гати и забивать тысячи свай в бездонные уральские болота. Мы срезали крюк, сэкономив пару верст полотна.

Однако одну водную преграду обойти было невозможно. Речка Нейва бурлила льдинами, готовясь к весеннему вскрытию. Возле берега уже кипела строительная суета. Заведовал процессом Егор. Бывший егерь, ставший моим лучшим каменщиком после успешной стройки на Вишире, теперь возводил опоры для железнодорожного моста.

— Раствор гуще меси! — ревел Егор, стоя по колено в ледяной воде и направляя гранитный блок. — Тут вибрация будет такая, что зубы вылетят, если кирпич поползет!

Мужики слаженно укладывали тесаный камень. Я подошел к кромке берега, где уже были выложены первые ряды пропитанных мазутом шпал. Архип, примчавшийся из кузни, высыпал на снег горсть своего нового изобретения.

Кованые костыли. Толстые стальные гвозди с загнутой шляпкой. Никаких сложных болтовых систем и подкладок. Взял костыль, ударил кувалдой — и он намертво вгрызается в древесину, прижимая подошву рельса к шпале. Эту примитивную, но гениальную в своей простоте конструкцию можно было клепать в любой деревенской кузнице.

— Ну-ка, дай сюда, — я взял массивный молот у ближайшего рабочего. Установил костыль, примерился и с размаху ударил по шляпке.

Металл звонко лязгнул. Гвоздь с хрустом прошил промасленное дерево, плотно зафиксировав стальную магистраль. Звук удара показался мне самым музыкальным аккордом за всю эту зиму.

К началу апреля солнце растопило последние сугробы, превратив землю в чавкающее месиво, но наша насыпь оставалась сухой и твердой. От заводских ворот Невьянска в сторону гор тянулись первые пять верст настоящей железной дороги.

Глава 5

Испытания назначили на полдень. На рельсы водрузили собранную на скорую руку плоскую платформу. В неё впрягли обычную ломовую лошадь. Мужики, стоящие по обочинам, негромко переговаривались, ожидая, что колеса соскочат в грязь на первом же стыке. Конюх чмокнул губами, слегка дернув вожжи.