Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера - Страница 4

Руки устали. Спина ныла от долгого стояния у плиты. Но на душе было спокойно — то особенное, кухонное спокойствие, которое приходит после удачной варки, когда всё получилось, и банки выстроены в ряд, и полка пополнилась, и можно наконец выдохнуть.

Тимофей сидел на подоконнике и вылизывал лапу — основательно, методично, как человек, который наводит порядок после долгого дня. За окном темнело. Сентябрьский вечер вползал в кухню через открытую форточку — прохладный, с запахом прелой листвы и речной воды.

Я закрутила последнюю банку и вытерла руки о передник.

Телефон зазвонил.

Я взяла трубку, не глядя на экран. Наверное, мама — звонит напомнить про корицу или спросить, приходил ли Антон. Или Антон — сказать, что забыл на веранде отвёртку (он всегда что-то забывал на веранде, и я подозревала, что это был предлог вернуться).

— Алло.

На том конце была тишина. Потом сухой щелчок — кто-то откашлялся.

— Полина Сергеевна.

Голос Костина. Капитан Виталий Петрович Костин. Я узнала его сразу — даже по одному слову. У него был особый голос: низкий, ровный, с той служебной интонацией, которая не предполагает возражений. Но сейчас в этом голосе было что-то ещё. Что-то, что заставило меня насторожиться.

— Виталий Петрович, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Хотите попробовать варенье? У меня как раз вторая партия готова. Крыжовенное. С корицей.

— Полина Сергеевна, — повторил Костин. И замолчал.

Я перестала улыбаться.

— Что случилось?

— В Заозёрье нашли тело.

Я замерла. Ложка в моей руке застыла над банкой. Капля варенья упала на клеёнку — янтарная, тяжёлая.

— Чьё? — спросила я. Хотя уже знала ответ. Знала с того момента, как Костин замолчал в трубку, — интуиция, которой я научилась за два предыдущих расследования, сработала раньше рассудка.

— Валентина Ковригина. — Голос Костина был сухим, казённым, но я услышала в нём что-то ещё. — Мертва. В своём погребе.

Ложка выпала у меня из рук и со звоном ударилась о край таза.

Тимофей прекратил вылизываться и посмотрел на меня.

За окном стрекотали последние кузнечики.

Варенье остывало в банках.

Тихоречье снова переставало быть тихим.

Глава 2. Погреб в Заозёрье

Автобус до Заозёрья ходил четыре раза в день. В шесть утра, в полдень, в четыре и в восемь вечера. На восьмичасовой я как раз успела — если бы бежала.

Я не бежала. Я стояла на автобусной остановке, кутаясь в ветровку, и ждала Костина. Он пообещал подъехать «через пять минут» пятнадцать минут назад, и я уже начала сомневаться, что наши с ним отношения можно назвать партнёрскими. Скорее — испытывающими моё терпение.

— Полина Сергеевна.

Костин появился из-за угла автовокзала — в гражданском, но с планшетом под мышкой и тем неизменным выражением лица, которое я называла «капитан на работе». Выражение означало: всё плохо, но я профессионал.

— Вы опоздали, — сказала я.

— Я задержался. Заполнял протокол первичного осмотра.

— Автобус через три минуты.

— Значит, идём быстрее.

Мы зашли в автобус. Он был полупустой — кроме нас, в салоне сидела старушка с корзиной, мужик в кепке и женщина с ребёнком. Пахло бензином, нагретым дерматином и — для полноты картины — пирожками. Мужик в кепке развернул газетный свёрток, и я почувствовала запах печёного лука и теста. Автобусный натюрморт.

Мы сели на заднее сиденье. Костин положил планшет на колени и уставился в окно. Я смотрела на него и думала: как мне убедить его взять меня на место преступления?

— Виталий Петрович, — начала я.

— Нет.

— Вы даже не знаете, что я хочу сказать.

— Знаю. — Костин повернулся ко мне. — Вы хотите поехать со мной на место. В Заозёрье. Осмотреть погреб. Помочь следствию. Верно?

— Верно.

— Нет.

— Почему?

Костин вздохнул — тем особенным вздохом, который у него означал «я слишком стар для этих разговоров».

— Полина Сергеевна, вы гражданское лицо. Вы владелица гостевого дома. Вы варите варенье. Вы не следователь.

— Я помогла вам раскрыть два дела.

— Это не аргумент.

— Это факт.

Костин помолчал. Автобус тряхнуло на ухабе. Мужик в кепке уронил пирожок, выругался, поднял, отряхнул и продолжил жевать. За окном проплывали сентябрьские поля — сжатые, золотые, с редкими перелесками, в которых уже краснели рябины. Далёкая Волга блестела в закатном свете, как полоска фольги.

— Ладно, — сказал Костин. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ничего не трогать. Вообще ничего. Смотреть — можно. Комментировать — желательно молча. Если увидите что-то подозрительное — говорите мне, а не всему Заозёрью.

— Договорились.

Автобус качнуло снова, и я ударилась плечом о стекло. Дорога до Заозёрья была, как говорила Фаина, «не дорога, а стихийное бедствие федерального значения». Тридцать минут тряски по разбитому асфальту и грунтовке — местные давно привыкли, но я каждый раз удивлялась, как автобус не разваливается на части.

На одной из остановок в автобус вошёл пожилой мужчина в милицейской форме. Форма была мятая, фуражка сидела криво, а на левом рукаве не хватало пуговицы. Он оглядел салон, заметил Костина — и мгновенно вытянулся по стойке «смирно», насколько это было возможно в трясущемся автобусе.

— Товарищ капитан! — гаркнул он. — Разрешите доложить!

Костин поморщился:

— Не надо докладывать в автобусе, Степан Ильич. Сядьте.

— Так точно! — участковый сел на переднее сиденье, обернулся и увидел меня. Его лицо озарилось догадкой. — А вы, стало быть, товарищ следователь из области! Разрешите представиться: участковый Заозёрского сельского поселения, старший лейтенант Ложкин!

— Это не следователь, — сказал Костин. — Это Полина Сергеевна Медведева. Владелица гостевого дома в Тихоречье.

Ложкин моргнул. Перевёл взгляд с меня на Костина, потом обратно. Его мозг явно пытался сопоставить понятия «владелица гостевого дома» и «едет на место преступления».

— Извиняюсь, — сказал он наконец, — товарищ прокурор!

Костин закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел на Ложкина долгим взглядом, который явно означал «я слишком мало зарабатываю для таких моментов».

— Она не прокурор.

— Тогда товарищ эксперт? — с надеждой спросил Ложкин.

— Она консультант, — отрезал Костин. — Всё. Закрыли тему.

Ложкин кивнул, явно не поняв, но решив больше не рисковать. Всю оставшуюся дорогу он сидел молча, изредка оборачиваясь на меня с выражением «я знаю, что вы кто-то важный, и я уважаю ваше инкогнито».

Заозёрье показалось в сумерках — маленькое село на высоком берегу Волги, домов пятьдесят, не больше. Улицы были пустынны — только собака перебежала дорогу, да у одного из домов горел фонарь, освещая покосившийся забор и куст черноплодной рябины. Автобус остановился у сельсовета — единственного двухэтажного здания на всю округу.

Дом Валентины Ковригиной стоял на краю села — большой, крепкий, с резными наличниками и огромным ягодником за забором. Яблони гнулись под тяжестью плодов — антоновка, судя по крупным зелёным яблокам. Кирпичный погреб виднелся в глубине двора — приземистое строение с земляной крышей и новой металлической дверью, сейчас распахнутой настежь.

У входа стоял эксперт — молодой парень в синей форме, с фотоаппаратом на груди. Костин подошёл к нему, обменялся короткими фразами. Я стояла в стороне — условие «ничего не трогать» я помнила.

— Полина Сергеевна, — Костин обернулся, — за мной. И повторяю: руки держите при себе.

— Я что, маленькая?

— Маленькие обычно слушаются.

Я не ответила. Мысленно я уже начала классифицировать Костина: он был одним из тех мужчин, которые выражают заботу через ворчание. Как Тимофей — только без хвоста.

Мы спустились в погреб. Лестница была крутой, деревянной, с десятью или двенадцатью ступеньками. Ступеньки скрипели. Перила отсутствовали — только верёвка, прибитая к стене. Под ногами хрустели осколки.