Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера - Страница 7

— Музея? — я подалась вперёд. — Того самого, где директор — Николай Петрович Завьялов?

— Да. Наш краеведческий. Там Вера помогает с архивами. — Надя нахмурилась. — И вот что интересно. Смотри.

Она развернула ко мне экран. Я увидела электронную карточку — учёт посещений музея за последний месяц. Среди фамилий, записанных в журнал, мелькнула одна: «Ковригина В.П.»

— Валентина Ковригина за несколько дней до смерти посещала музей, — сказала Надя. — Три дня назад. Работала с архивными документами.

— Какими документами?

— В журнале не указано. Но если учесть, что Вера Семёновна — волонтёр музея и помогает с архивами...

— То они встретились, — закончила я.

— Совпадение? — Надя посмотрела на меня поверх очков. — Я в такие совпадения не верю.

— Я тоже.

— Но в гороскопы — верю, — добавила Надя. — Мой гороскоп на сегодня говорит: «Возможны интересные открытия». Очень точный гороскоп.

Я улыбнулась. Надя была странным сочетанием рационального библиотекаря и человека, который сверяет важные решения с положением Луны. Но именно за это я её и любила — за способность одновременно верить в архивные карточки и в астрологию.

— Адрес Веры дашь? — спросила я.

— Садовая, четырнадцать. Это на окраине, за старым сквером. Там ещё рябина растёт у калитки — не перепутаешь. — Надя прищурилась. — Полина, будь осторожна. Если Ковригина действительно убита, а Вера как-то с этим связана...

— Я просто поговорю с ней.

— Так говорят все герои детективов. И потом находят их в погребе.

— Очень смешно, Надя.

— Я не смеюсь, — сказала Надя, и её глаза за очками были серьёзными. — Я работаю в библиотеке. Я видела, чем заканчиваются книги.

Из библиотеки я пошла к Костину. Капитан сам позвонил и попросил зайти — сказал, что есть новости от экспертов.

Кабинет Костина в отделении полиции был таким же, как всегда: зелёные стены, пыльное окно с видом на пыльную улицу, стол, заваленный бумагами. Пахло дешёвым одеколоном и крепким чаем. Костин сидел в кресле и размешивал сахар в кружке — я насчитала три ложки и мысленно поморщилась. Это был не чай, а сироп.

— Садитесь, — сказал он. — Чай будете?

— Спасибо, я уже. У Нади.

— Тогда к делу. — Костин отхлебнул из кружки, поморщился (слишком горячо, как всегда) и открыл папку на столе. — Экспертиза закончена. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Характер повреждений — не совместим с простым падением с лестницы.

— То есть?

— Если человек просто оступается на ступеньке, он падает вперёд и вниз, по направлению лестницы. Удар приходится либо на лицо, либо на руки — инстинктивно человек пытается смягчить падение. У Ковригиной — один удар, в затылочную часть. Чистый, без следов защитных движений. Это означает, что она либо упала спиной вперёд — что на крутой лестнице почти невозможно, — либо её толкнули.

— Или она потеряла сознание до падения.

— Исключено. Токсикология чистая — ни алкоголя, ни наркотиков, ни снотворного.

Я кивнула. Внутри у меня всё холодело — не от страха, а от того профессионального напряжения, которое я уже узнала по двум предыдущим расследованиям. Когда факты начинают складываться в картинку. Когда несчастный случай становится убийством.

— Есть ещё кое-что, — Костин перелистнул страницу. — На полу погреба, на верхней площадке, откуда предположительно упала Ковригина, эксперты нашли царапины. Тонкие, параллельные. Похожи на следы от каблуков.

— У Ковригиной были каблуки?

— В том-то и дело, что нет. Она была в домашних тапочках. Мягкая подошва — фетр. Такие подошвы царапин не оставляют.

— Значит, на площадке был кто-то ещё.

— И этот кто-то не просто стоял, — сказал Костин. — Царапины множественные, хаотичные. Как будто боролись.

Мы помолчали. За окном прогудела машина. В коридоре хлопнула дверь. Костин допил чай и со стуком поставил кружку на стол.

— Формально, — сказал он, — я могу закрыть дело как несчастный случай. Чистая статистика: старый дом, крутая лестница без перил, женщина в возрасте. Прокуратура не будет копать.

— Но вы не закроете.

— С чего вы взяли?

— Потому что вы уже сказали «формально». Когда вы говорите «формально», вы имеете в виду «но на самом деле всё сложнее».

Костин посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

— Ладно. Будем копать.

— Я знала, что вы скажете именно это.

— Копать — в смысле расследовать. — Костин поднял палец. — Не могилы. Пока.

Я рассказала ему про маму, про Зою Гришину, про Веру, про музей. Про то, что Ковригина приходила в музей за несколько дней до смерти и работала с архивами. Про альбом и вырезанное фото. Костин слушал, задавал уточняющие вопросы, делал пометки в блокноте. Под конец он потёр переносицу — его жест, означавший «дело усложняется быстрее, чем хотелось бы».

— Значит, Вера Семёновна Гришина, — сказал он. — Дочь подруги вашей бабушки. Волонтёр музея, где Ковригина рылась в архивах. Вы к ней пойдёте?

— Да. Сегодня вечером.

— Хотите, чтобы я пошёл с вами?

— Нет. Если там я — это просто соседка, которая интересуется семейной историей. Если там вы — это допрос.

— Логично, — признал Костин. — Но как только она занервничает — звоните. Я позвоню вам через час. Если не ответите — приеду сам.

— Вы за меня волнуетесь?

Костин посмотрел на меня — и впервые за всё время нашего знакомства не сменил тему немедленно.

— Волнуюсь, — сказал он. — У вас талант находить проблемы. Я бы сказал — талант их варить. Как варенье. Если в Тихоречье есть неприятность — она обязательно окажется на вашей кухне.

— Мне нравится эта метафора.

— Это не метафора. Это статистика.

Дом Веры Семёновны Гришиной я нашла без труда. Садовая улица была тихой, окраинной — одноэтажные дома с палисадниками, резные наличники, яблони за заборами. Калитка под номером четырнадцать была деревянной, старой, но покрашенной недавно — тёмно-зелёной. У калитки действительно росла рябина — большая, старая, с тяжёлыми оранжевыми гроздьями. Под ногами шуршали листья — двор был чистым, ухоженным.

Я постучала. Тишина. Потом — шаги. Медленные, шаркающие. Дверь приоткрылась — сначала на цепочку, потом цепочка звякнула, и дверь открылась полностью.

На пороге стояла женщина в сером плаще. Хотя был вечер и она находилась у себя дома. Плащ был застёгнут на все пуговицы, воротник поднят. Лицо — бледное, с заострившимися чертами, с тёмными кругами под глазами. Волосы — тёмные, гладко зачёсанные, с проседью — убраны в пучок. Женщина смотрела на меня с выражением настороженного ожидания — как будто она уже знала, что однажды к ней придут. Только не знала когда.

— Добрый вечер, — сказала я. — Меня зовут Полина Сергеевна Медведева. Я владелица гостевого дома «Рябиновый двор».

Женщина молчала.

— Вы Вера Семёновна Гришина?

— Да, — голос был тихим, почти беззвучным, как будто его сдувал ветер. — А вы...

— Я внучка Анны Ивановны Медведевой.

Я сказала это — и увидела, как лицо Веры изменилось. Сначала — удивление, почти испуг. Потом — что-то похожее на узнавание, как будто она ждала именно этих слов. Потом — бледность. Глубокая, до синевы. Вера схватилась за дверной косяк — я видела, как побелели её пальцы. Губы дрогнули, но ничего не сказали.

— Я хочу поговорить с вами, — сказала я. — О вашей маме. И о моей бабушке.

Пауза. Долгая. Тиканье часов из глубины дома. Запах — странный, горьковато-травянистый, как будто смесь старых вещей и лекарств.

— Проходите, — сказала Вера. Почти шёпотом.

И я вошла в дом, где пахло старыми вещами и лекарством, и где на стене висела фотография Зои Павловны — той самой женщины с моего снимка.

Глава 4. Вера Семёновна молчит

В доме Веры Семёновны Гришиной время текло иначе — медленнее, гуще, как последний сироп из-под варенья.

Я сидела в гостиной на старом венском стуле с потрескавшейся обивкой. Вера — напротив, на краешке дивана, прямая, как школьница перед экзаменом. Плащ она так и не сняла — сидела, застёгнутая на все пуговицы, хотя в доме было тепло и даже душно. На стене над её головой висела большая фотография — та самая Зоя Павловна, но здесь она была не молодой женщиной с речного берега, а пожилой, с усталым лицом и потухшими глазами. Фотография была обрамлена чёрной лентой.