Путь Наставника (СИ) - Ан Игорь - Страница 12

— Огрызок, — раздался тихий шёпот.

Я приоткрыл один глаз. Надо мной стоял Косой. В полумраке его лицо казалось бледным, как у призрака, а глаза блестели, как у испуганного зверька.

— Не спишь? — спросил он.

— Уже нет, — ответил я садясь.

Косой переминался с ноги на ногу, теребил полы куртки. Вид у него был виноватый, как у нашкодившего щенка, который знает, что накосячил, но не до конца понимает, как именно.

— Я это… — начал он и замолчал.

Косой молчал, а я ждал.

— Ты не держи обидку, — выпалил он наконец. — Я сегодня трепаться зря начал. Надо было подумать, но… сам знаешь… — он вздохнул, почесал затылок. — Я не семь пядей во лбу… совсем. Ты уж прости, ежели чё не так. Я не со зла.

Я смотрел на него. Мальчишка лет пятнадцати, тощий, грязный, с не расчёсанными волосами, торчащими во все стороны. И глазами, которые видели слишком много для его возраста. И в этих глазах — страх. Сейчас Косой не боялся ни чёрных, ни холода, ни того, что вернувшись без добычи, ему придется голодать. А боялся он, что я обижусь, что отвернусь от него.

— Знаю, — сказал я спокойно, — что не со зла.

Косой выдохнул, расслабил плечи. Улыбнулся — криво, виновато, но искренне.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Пойду тогда.

Он развернулся, сделал шаг, но я остановил его.

— Косой, погоди.

Он замер, обернулся.

— А имя у тебя есть? — спросил я. — Настоящее?

Косой уставился на меня, как на диковинку, прищурился. Очевидно, его об этом уже давно никто не спрашивал. А может, и вовсе никогда. Он молчал, переваривая вопрос, и я видел, как выражение его лица меняется от удивления и растерянности к смущению.

— Есть, — сказал он наконец. — Мамка Гришей назвала. При рождении.

Он помолчал, потом пожал плечами.

— Только я Косой. Мне так нравится. Хочу быть Косым, им и останусь.

Я кивнул не споря. Но внутри что-то ёкнуло.

«Хочу быть Косым, им и останусь».

Он отказался, отрёкся от имени. Оттого, что мать дала ему при рождении. И вариантов, почему так случилось, может быть много. Например, потому, что он внутренне не считает себя достойным носить его. Или кто-то, кто дал ему это прозвище, хотел подавить личность, установить таким образом строгую иерархию. Обезличить другого человека. Здесь сплошная психология, но в ней я не спец, так что могу лишь предполагать.

Косой — кличка, прозвище, ярлык. Скорее всего, это — дистанцирование. Как будто он стал другим человеком, не имеющим ничего общего с прошлым. Он принял прозвище, потому что так проще. Потому что так он не Гриша, которого мать, наверное, любила когда-то. А просто Косой — беспризорник, отброс, никто, такой же, как все остальные.

Я смотрел на него и понимал: вот она, главная проблема. Не голод, не холод, не чёрные, не Дикие Земли. А это. Безропотная готовность к отрицанию себя. Неуважение к себе на базовом уровне. Они, эти дети, смирились. Приняли свою участь. Перестали бороться.

А без этого — без фундамента, без веры в себя — ничего не построить. Ни силу не обрести, ни судьбу не изменить.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Если я тебя всё-таки по имени буду звать, — продолжил я, глядя ему в глаза, — ты не обидишься? Против не будешь?

Косой — Гриша — смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Растерянность и удивление исчезли, впрочем, как и смущение. Он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки.

— Да ладно, — сказал он наконец. Голос его сел, стал каким-то странным, незнакомым. — Не обижусь. Называй.

Я кивнул.

— Хорошо.

Гриша — теперь я так буду его называть, потому что это правильно — постоял ещё секунду, потом развернулся и быстро пошёл к огню. Я смотрел ему вслед и видел, как он сел на своё место, как взял в руки иголку с ниткой, как попытался продолжить штопать штаны. Но пальцы его дрожали.

Я устроился на нарах и укрылся тряпками. Кажется, собрал всё, что было вокруг. Но холод всё равно забирался под них.

Ужасные условия. Грязно, холодно и жуткая вонь. И не только дымом и гарью. Тряпки пахли сыростью и чем-то кислым, от чего воротило нос.

Отвратительные условия. Особенно для детей.

Я лежал и думал.

В голову лезли мысли — одна другой страннее. Об этом мире, о кристалле, о женщине на портрете, о Косом, который на самом деле Гриша, но не хочет им быть. О том, что я здесь, в этом теле, в этой жизни. И что завтра мне снова вставать, снова дышать этим холодным, пропитанным гарью воздухом, снова смотреть в глаза детям, которые потеряли себя.

А может, это всё сон? Может, я сейчас засну, а проснусь в своём зале, на матах, и мальчишки будут надо мной склоняться, и скорая приедет, и всё будет как раньше?

Глаза слипались. Холод отступал, уступая место тяжёлому, вязкому теплу, которое умудрялось создавать это тощее, голодное тело. И это тепло кое-как сохранялось многослойной кучей тряпья, наваленной на мне ворохом.

Мысли плыли, суть их то ускользала, то вспыхивала в голове ярким пятном. Но лишь для того, чтобы через пару секунд снова рассеяться.

«Что делать с кристаллом? Продать? Использовать?»

«Как показать Грише, что он личность? Почему и как я связан с ним?»

«Кто эта женщина на гравюре?»

И снова:

«Продать — опасно. Будут вопросы. Откуда у беспризорника праносток? Кто дал? Кто знает? Можно нарваться на тех, кто захочет отобрать силой, или на тех, кто начнёт копать глубже. Слишком много вопросов. Слишком много риска»

И ещё:

«А если использовать самому? Для этого нужно пробудить Средоточие. А для этого требуются Очки Наставления. Сотня. И десять уже есть. Осталось всего девяносто…»

Мысли путались, терялись, распадались на куски. Я чувствовал, как проваливаюсь в сон, как тело расслабляется, как холод отступает, как…

— Огрызок!

Резкий шёпот вырвал меня из сна. Всё-таки я отрубился.

Я открыл глаза — вокруг было темно. Совсем темно. И тихо. Огонь в топке погас, не осталось даже углей. И тишина… странная, вроде бы и ночная, когда звуки теряются, замирают, но одновременно какая-то напряжённая. Словно все, кто был вокруг затихарились и сидят, ждут чего-то.

Сколько времени прошло, долго я спал?

Надо мной стоял Косой, то есть Гриша, поправил я сам себя. Лицо его было напряжённым. Я мгновенно собрался.

— Вставай, — прошептал он. — Патруль ходит. Наши засекли. Лучше зашкериться.

Я сел, окончательно проснувшись. Голова была тяжёлой, тело ломило, но я заставил себя двигаться. Сунул руку под подушку, нащупал шкатулку, быстро, так что даже Гриша не видел, спрятал её за пояс — под рубаху, чтобы не болталась. Класть сейчас шкатулку в тайник — плохая идея. Да и вообще оставлять её здесь не лучшее решение. Не знаю, почему так поступал Огрызок, но мне не хотелось. Я накинул куртку. Ткань была ещё слегка влажной, и это моментально придало бодрости, полностью прогнав сон.

— Пошли, — сказал я.

Мы выбежали к центру котельной. В темноте я видел, как двигаются тени — другие дети тоже прятались. Совершенно бесшумно, как будто тренировались и учились этому не один год. Возможно, так оно и было.

Кто-то забился под котлы, кто-то — за трубы, кто-то полез наверх, в темноту, где ржавые лестницы уходили в никуда.

Я заметил нишу за большой трубой, толкнул туда Гришу, втиснулся следом. Прижался спиной к холодному металлу, замер, быстро осмотрелся. Странно, я довольно неплохо видел в темноте. Но сейчас важно было другое.

— Другие выходы есть? — прошептал я.

— Есть, — ответил Гриша так же тихо. — И не один. Но сейчас рано паниковать. Они далеко.

— Кто они?

— Патруль. Не чёрные, — он помотал головой. — Обычные. Городская стража. Тупые и ленивые, тщательно не проверяют. Если затаиться — пройдут мимо.

Я кивнул, не спрашивая больше. Прижался к трубе, стараясь слиться с ней. Дышал тихо, почти неслышно. Гриша рядом делал то же самое — я слышал его дыхание, чуть сбивчивое, но довольно спокойное. Видно, он привык к таким ночным проверкам. А ещё я заметил, что он старается дышать животом. Молодец, парень. Учится.