Путь Наставника (СИ) - Ан Игорь - Страница 33

[До разрыва связи осталось: менее минуты]

Система предупредила. И я понимал: если Куцый умрёт, я потеряю всё. Ситуация ясна до предела.

Глава 14

Куцый хрипел. Бивень с выражением садиста на лице и упорством гидравлического пресса сдавливал его тощую грязную шею.

[Ученик: Куцый. Уровень угрозы: критический]

[До разрыва связи: 32 секунды]

Красное полыхнуло на краю зрения. Там было что-то ещё, но я не стал читать дальше. Не до того.

Тело уже двигалось.

Молодое, тощее, чужое — оно снова рвалось вперёд, на эмоциях, наобум. Но на этот раз я был готов. Я успел перехватить этот рывок, перенаправить. Не лоб в лоб. С таким, как Бивень, лоб в лоб — самоубийство. Уже попробовал. Он попросту снова бы меня окинул. А ещё вероятность навредить… Даже слабый неудачный толчок — и пальцы на горле Куцего сожмутся в последний раз.

Значит, не толкать. Не тянуть. Заставить разжать!

Я знал, как это делается. Годами я объяснял мальчишкам, что человеческая рука — это не клещи. Это сухожилия, нервы и пара точек, которые отключают хват сами, без согласия хозяина. Вот он — момент, когда знания пригодятся в реальной схватке.

Короткий, стремительный шаг, чтобы Бивень не успел прочитать угрозу, чтобы не успел причинить непоправимый вред Куцему.

Я зашёл сбоку, под локоть руки, державшей горло. И ударил. В кисть.

Вытянутой чуть вперёд костяшкой среднего пальца — резко, наискось, по тыльной стороне между большим и указательным. Хэгу. Точка, в которой собирается весь сухожильный пучок сжатой ладони. Бьёшь — пальцы разжимаются раньше, чем мозг сообразит. А если есть проблемы в теле, то ещё и боль. Невыносимая в некоторых случаях.

Бивень рыкнул от неожиданности и боли. Рука дёрнулась. Хват на горле Куцего ослаб — не до конца, но достаточно.

Куцый со свистом втянул воздух — я услышал это даже сквозь шум гулких ударов собственной крови в ушах.

[Связь «Наставник — Ученик»: угроза разрыва критична. Стабилизация…]

Но времени на раздумья у меня не было. Нельзя останавливаться, надо добивать. Пока Бивень не опомнился, пока его внимание отвлеклось на немеющую от боли руку. Я добавил ребром ладони по внутренней стороне его запястья. Нэйгуань. Не калечит, но руку отсушит на полминуты — мне больше и не надо.

Пальцы Бивня разжались сами собой.

Куцый рухнул на колени, кашляя, хватая воздух смятым горлом. Живой. Зато живой!

И в ту же секунду я отпрыгнул назад. Два шага, три. Стоп. Поднял раскрытые ладони — пустые, на уровне плеч. Жест, понятный любому, кто хоть раз стоял в круге: я не нападаю. Я уже не нападаю.

Потому что, если сейчас Бивень кинется на меня всерьёз — я и Куцего не спасу, и сам сдохну, и Гриша утяну на дно за компанию. Мне не победить Бивня в драке. Не сейчас. Я могу его удивить один раз. Поймать на неожиданности. На одном быстром и резком движении, как только что. Но не больше. Дальше — мясо. Может и повезёт, но скорее всего он меня просто сомнёт.

— Стой, — сказал я громко и ровно. — Я не нападаю.

Бивень тряс рукой, скалился, шипел и бешено вращал глазами. Затем его взгляд остановился на мне, а в глазах читалась холодная, тяжёлая решимость: «А-а, вот ты как». Он шагнул на меня — медленно, как идут на цепного пса, который сорвался впервые.

— Я своего вытаскивал, — сказал я, не опуская ладони. — Только это. На тебя руки не поднимал и не подниму. Слушай. Тебе же выгоднее.

— Чего⁈ — он сплюнул в грязь, зарычал глухо, жутковато.

Куцый стоял рядом со мной, втягивал воздух с такими хрипами, что казалось — сейчас лёгкие его вывернутся наизнанку. Но даже в таком состоянии он, заметив Бивня, попятился. Гриша вообще стоял ни жив ни мёртв, вжавшись в стену.

Я заговорил. Быстро. Так объясняешь подростку, который уже занёс кулак, но ещё не ударил. Нужно было успеть переубедить, переключить внимание.

— Ты убиваешь человека, который может обеспечить Котельников тем, чего у нас никогда не было, — сказал я.

— И чем же? — Бивень замедлился. — Своей дохлятиной?

Это был намёк, что слова действовали. У бивня не упали шоры, он не слетел с катушек. Он был вменяем, хоть и охрененно зол.

— Углём. Настоящим, жарким углём. Который греет котлы так, что никому не придётся мёрзнуть по ночам.

Я говорил и чувствовал, как каждое слово находит лазейку. Как они ложатся в сознании Бивня. Он был прагматиком и явно знал язык выгоды. И я давил на ту самую точку. Это тоже болевые точки, только не тела — сознания. Я понимал Бивня, понимал, чем его можно зацепить.

Бивень слушал. Рука его всё ещё висела вдоль тела — нэйгуань работал, и он явно злился ещё и за это. Но, чёрт возьми, он слушал!

Мои лёгкие горели. Я боялся перевести дух, боялся, что малейшая пауза разрушит хрупкую нить внимания, которую мне удалось протянуть между нами.

Этот крохотный успех надо было развивать, и как можно скорее.

— Куцый — подмастерье угольщика, — продолжил я, чувствуя, как время будто растягивается, как каждое слово, оброненное мной в тишину проулка, слышат и остальные. Видел, как все взгляды — и Гриши, и троих парней за спиной Бивня — впиваются в меня. — Он продаёт уголь, помогает лавочнику. Уверен, он может по чуть-чуть его откладывать, по камешку, по крупинке, но за день это полмешка. Он может обеспечить топливо на всю зиму. Ты предпочтёшь мёрзнуть, но отдать его Мостовикам? Кто они тебе? Не друзья и не союзники. Награда? Вряд ли они дадут тебе столько, сколько Куцый обеспечит за месяц.

Гриша замер, даже дышать перестал. Я краем глаза видел его лицо — бледное, с расширенными зрачками. Он не ожидал такого. Он только что видел, как я ударил Бивня — а теперь я с ним разговариваю, как с союзником. Для Гриши это было слишком. Но мне не до объяснений.

Бивень зашевелил губами переваривая. Я видел, что в его взгляде что-то изменилось. Он действительно был вожаком, думал за свою шайку. И в этом был мой шанс. Будь Бивень конченым отморозком — добивал бы меня уже, не глядя на доводы. А он стоял. Слушал. Считал.

Трое парней за его спиной переглянулись. Один из них — тот, что постарше, с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами — едва заметно кивал. Он соглашался. Я видел это. Бивень не был моим единственным слушателем. За ним стояли те, кто тоже хотел тепла.

Но Бивень, наверное, не был бы самим собой, если бы не отыгрался хоть словом.

— Ты, Огрызок, — сказал он медленно, — мне руку только что отбил. Знаешь, что за это бывает?

— Знаю, — ответил я. — Поэтому отбил, а не сломал. Мог бы и сломать.

Это была наглость. Чистая, голая. Но Бивень — я уже понял — уважал именно это. Не страх и не подхалимаж. Наглость в рамках. Силу, которая помнит про границы.

Он усмехнулся. Криво. Зло. Но — усмехнулся.

— Дровами топить станешь, когда настоящий холод придёт? — добавил я тихо. — Гнилушками, когда Костолом нагрянет?

Не знаю, что значит это слово. Не знаю, почему оно вырвалось у меня. Но Бивень дёрнул плечом, будто вздрогнул — и это движение было не показное, а настоящее.

Он опустил вторую руку. Это значило, что нападать он не станет.

Куцый рядом со мной всё ещё хрипел, дышал рвано.

Я выдохнул, не показывая облегчения раньше времени. Я не был уверен, что всё уже закончилось. Что-то внутри твердило: соберись, бой ещё не выигран. Но я стоял прямо, держал ладони раскрытыми и ждал.

И только сейчас, на излёте этого выдоха, меня догнало воспоминание. Короткое, будто вспышка из прошлого.

Витька Сорокин. Зарешеченное окно автобуса. И тот его взгляд — «не сложилось, тренер, ничего личного». Я не успел тогда. Не дошёл, не достал, не выдернул пацана вовремя.

А сейчас — успел.

Руки задрожали. Я опустил их и спрятал в карманы, чтобы никто не видел.

Тишина.

Тяжёлая, плотная тишина, в которой каждый звук казался оглушительным. Вот кто-то кашлянул. Кхрщ! Отозвалось эхо, отразившись от стен. Кто-то шаркнул ногой, и оглушительно громко заскрежетала угольная крошка.