Я, Азимов. Мемуары - Азимов Айзек - Страница 3

Она отлично понимала ограниченность своей жизни и отсутствие той свободы, что была у других. Часто она предавалась жалости к себе, и, хотя я ее ни в чем не виню, чаще всего ее слезливые речи приходилось выслушивать именно мне. А от ее недвусмысленных намеков, что и я – крест, который ей приходится нести, причем не самый легкий, – меня переполняло чувство вины.

Из-за тяжелой жизни она стала вспыльчивой и гнев тоже вымещала главным образом на мне. Не стану отрицать, я не раз давал повод, но била она меня часто и безо всякой жалости. Это не значит, что она не любила меня до умопомрачения, – любила. Жаль только, не могла показать этого как-то иначе.

Ей так и не выпала возможность научиться хорошо готовить. Стряпать из-за работы в кондитерской приходилось на скорую руку, поэтому на протяжении всей юности (на самом деле, вплоть до свадьбы) я ел только жареное, время от времени – отварную говядину или курятину с картошкой. Овощами мы питались редко, зато налегали на хлеб. Впрочем, не жалуюсь. Мне нравилось.

Но, думаю, из-за стряпни моей матери я и начал вести образ жизни, который привел меня к проблемам с коронарными артериями в преклонном возрасте. А с другой стороны, ее блюда подвергали мой желудок таким тяжелым испытаниям, что теперь я могу переварить что угодно.

Были у матери и фирменные блюда – тертая редиска с луком и вареными яйцами доставляла мне райское наслаждение, но, если питаться так целую неделю, люди начнут обходить тебя стороной.

Еще она готовила холодец из говяжьей голяшки с луком, яйцами вкрутую и бог знает чем еще. Называлось это «пчах»[2], и я бы отдал за него весь Элизий. Даже после свадьбы мне время от времени перепадал целый тазик пчаха. Конечно, это блюдо на любителя – и в один не самый прекрасный день моей жене Гертруде оно пришлось по вкусу. Моя доля тут же урезалась наполовину. Я с грустью вспоминаю последний пчах, приготовленный для меня матерью.

Моя нынешняя жена Джанет, самая дорогая для меня женщина на свете, старательно нашла рецепт и даже сейчас время от времени готовит мне пчах. Вкусно, но, боюсь, все же не как у мамы.

4. Марсия

Мое детство прошло в обществе младшей сестры Марсии, родившейся 17 июня 1922 года в России и оказавшейся в Штатах в восьмимесячном возрасте. Она часто жалуется, что я редко рассказываю о ней в своих произведениях – и тут она права. Но в 1974 году я выпустил книгу, где все-таки упомянул о ней и о том, что она родилась в России.

Я позвонил сестре и прочитал отрывок вслух, чтобы доказать, что иногда о ней рассказываю, и она тут же громко и истерично разрыдалась.

– Что такое? – спросил я в смятении.

– Теперь все знают, сколько мне лет, – всхлипнула она. (Ей тогда исполнилось пятьдесят два.)

– Ну и что? – сказал я. – Не возьмут теперь на конкурс «Мисс Америка»?

Зря, конечно. У меня так и не получилось ее успокоить, а у вас теперь есть представление, как чаще всего складывались наши отношения.

Марсия – не настоящее имя моей сестры. Ее назвали очень красивым русским именем, но мне запрещено его разглашать. Во взрослом возрасте она сама выбрала стать Марсией, и теперь только так я и обязан ее называть.

В детстве мы плохо ладили. Ничего удивительного. С какой стати нам было ладить? У нас слишком разные характеры, и, не будь мы братом и сестрой, ни за что бы не подружились. Но деваться было некуда – мы жили вместе и постоянно злились друг на друга.

Почти все, что делал я, раздражало ее, и наоборот. Начинались споры, быстро перераставшие в крики, а потом и в зверские вопли. Может, все сложилось бы не так плохо, если бы родители могли нас разнять, терпеливо выслушать каждого, пока мы в подробностях излагаем ужасные преступления и проступки друг друга, а потом справедливо рассудить. К сожалению, у наших родителей не хватало на это времени.

Мать влетала на второй этаж из кондитерской и бросала нам «указ»: «Хватит ссориться». Потом разражалась сердитой речью, что мы – единственные дети в районе, да куда там, во всем мире, кто так безобразно ругается, а все остальные дети – сплошь свет и умиление. Еще она говорила, что нас услышат покупатели и соседи на два квартала вокруг и примчатся в кондитерскую спросить, что случилось, и ей будет неописуемо стыдно. Сказать, что мы выучили эту речь наизусть, – ничего не сказать. И действовать она на нас уже перестала, особенно потому, что я знал: другие братья и сестры ладят не лучше нас.

А вот интересный момент. Марсия помнит, что я подсадил ее на Гилберта и Салливана и что у меня были интересные и остроумные друзья из мира научной фантастики, но не помнит ни одной ссоры. Она рисует идиллическое сосуществование, и я обнаружил, что это относится ко многим, с кем у меня есть общие воспоминания. Они стирают целые континенты фактов, выстраивают какую-то сказочку, которой никогда не существовало, и потом настаивают, что так все и было. Может, кому-то проще выдумать себе прошлое, но у меня так не получается. Слишком уж отчетливо я все помню, хотя не хочу сейчас сказать, будто мое собственное прошлое совершенно не подвержено перестройке. Работая над автобиографией и сверяясь с дневником, я то и дело поражался, что здесь одно забыл, а другое запомнил неправильно. Впрочем, это касалось мелочей.

Марсия была умным ребенком. Я научил ее читать (иногда против ее воли) еще до школы, и она, как и я, с легкостью усваивала программу, выпустившись в пятнадцать лет. Но тогда, к несчастью Марсии, поднял голову иудейский мужской шовинизм. Отец был беден, но все-таки как-то сумел устроить обоих сыновей в колледж. А о том, чтобы продолжить образование Марсии, не могло быть и речи. Раньше девочки, в конце концов, считались предназначенными только для замужества.

Поэтому в пятнадцать лет Марсии пришлось искать работу. Она была еще молода для брака и, если уж на то пошло, для работы тоже, по крайней мере по закону. Наверное, она скрыла свой возраст. Так или иначе, она устроилась секретаршей и неплохо себя проявила.

Замуж она вышла только в тридцать три. Будучи ее братом, я не умел замечать ее достоинств и поэтому совершенно не удивлялся. Помню, когда тринадцатью годами ранее я сам готовился жениться, какая-то женщина (очевидно, старой закалки) удивилась: «Братья, – сказала она, – не должны жениться раньше, чем выйдет замуж сестра». Быть может, этот обычай имел смысл в Восточной Европе тех времен, когда браки были договорами и любую девушку могли выдать замуж (и обычно выдавали) еще в подростковом возрасте – главное, чтобы приданое устраивало. Но здесь? В Америке? Я ответил: «Если буду дожидаться сестру, умру холостяком».

Но я ошибался. Она покорила сердце тридцатисемилетнего Николаса Репанеса – пассивного, тихого и доброго человека. Они поженились, родили двух замечательных сыновей и счастливо прожили тридцать четыре года до смерти Николаса 16 февраля 1989 года. Мы с Джанет ездили в дебри Квинса на похороны (он лежал в гробу в очках). Это было наименьшее, что я мог сделать для человека, ставшего таким хорошим мужем для Марсии.

Марсия, кстати, всего полтора метра ростом, она очень великодушная и улыбчивая. Мне жаль, что мы не сумели поладить.

5. Религия

Отец, несмотря на религиозное образование, в глубине души не был ортодоксальным иудеем. Мы с ним это почему-то никогда не обсуждали – может, я чувствовал, что для него это слишком личное, и не хотел навязываться. По-моему, тогда, в России, приверженностью к религии он просто хотел порадовать своего отца. Полагаю, такое встречается довольно часто.

Возможно, из-за того что отец рос при царской тирании, когда на евреев часто устраивали жестокие гонения, в душе он стал революционером. Насколько мне известно, в настоящей революционной деятельности он не участвовал – был для этого слишком осторожным.

Для еврея один из способов стать революционером, работать на благо нового мира социального равенства, гражданской свободы и демократии – это вырваться из мертвой хватки ортодоксии. Ортодоксальный иудаизм диктует каждый шаг каждого дня и утверждает такие различия между евреями и иноверцами, что гонения на более слабую группу практически неизбежны.