Зов Ктулху. Повести и рассказы - Лавкрафт Говард - Страница 3

Не знаю, почему мои сны в ту ночь были столь дики, но прежде чем ущербная и причудливо выгнутая луна поднялась высоко над восточной равниной, я очнулся в холодном поту, полный решимости более не смыкать глаз. Те видения, что я пережил, были слишком невыносимы, чтобы терпеть их снова. При лунном свете я осознал, как неразумно было путешествовать днём. Без слепящего жара иссушающего солнца мой путь потребовал бы меньше сил; и в самом деле – теперь я чувствовал, что вполне способен совершить подъём, от которого меня удержал закат. Подхватив узел, я направился к вершине.

Я уже говорил, что монотонная однообразность волнистой равнины внушала мне смутный ужас; но, думаю, мой страх стал еще глубже, когда я достиг вершины и увидел по другую сторону неизмеримую пропасть – каньон, в чьи черные ниши луна, еще не взошедшая достаточно высоко, не проникала светом. Мне почудилось, будто я стою на краю мира, заглядывая через обод в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь страх пробивались странные воспоминания о «Потерянном рае» и о чудовищном восхождении Сатаны сквозь несотворенные царства тьмы.

Когда луна поднялась выше, я увидел, что склоны долины не столь отвесны, как мне показалось сначала. Каменные ребра и выступы давали вполне удобную опору для ног; а после спуска на несколько сот футов уклон становился очень пологим. Ведомый импульсом, который я не в силах точно объяснить, я с трудом спустился по скалам и остановился на более мягком склоне внизу, всматриваясь в стигийские глубины, куда еще не проникал свет.

Внезапно мое внимание привлек некий исполинский и диковинный объект на противоположном склоне, который круто вздымался в сотне ярдов предо мною; предмет этот мерцал белизною в новообретенных лучах восходящей луны. Вскоре я убедил себя, что это всего лишь колоссальная каменная глыба; однако в то же время я явственно ощущал: ее очертания и положение не были всецело делом рук Природы. Более пристальный взгляд наполнил меня чувствами, выразить которые я не в силах: ибо, невзирая на чудовищные размеры и на то, что вещь эта покоилась в бездне, зиявшей на дне моря с тех самых пор, когда мир был юн, я вне всяких сомнений осознал – этот странный объект был искусно изваянным монолитом, чья массивная громада хранила следы трудов, а быть может, и поклонения живых и мыслящих существ.

Ошеломленный и объятый страхом, но не лишенный того трепета, что ведом ученому или археологу при великом открытии, я более внимательно осмотрел окрестности. Луна, достигшая почти самого зенита, лила странный и яркий свет над высоченными кручами, окаймлявшими ущелье, и открыла моему взору тот факт, что по дну текла широкая лента воды, исчезавшая из виду в обе стороны и почти омывавшая мои стопы там, где я стоял на склоне. По ту сторону пропасти водная рябь плескалась у основания циклопического монолита, на чьей поверхности я теперь мог различить и надписи, и грубые изображения.

Письмена эти представляли собой систему иероглифов, мне неведомую и не похожую ни на что из виденного мною в книгах; они состояли по большей части из условных водных символов – рыб, угрей, осьминогов, ракообразных, моллюсков, китов и им подобных. Некоторые знаки, по всей видимости, изображали морских обитателей, неизвестных современному миру, но чьи разлагающиеся формы я прежде наблюдал на равнине, устланной поднятым со дна океана илом.

Однако сильнее всего приковывали мой взор резные барельефы. В силу своего неимоверного размера они были отчетливо видны через разделявшую нас ширь воды; и сюжеты их могли бы вызвать зависть у самого Доре. Думаю, изваяния эти должны были изображать людей – по меньшей мере, некое подобие человеческого рода; хотя существа на барельефах были показаны резвящимися, подобно рыбам, в водах какого-то морского грота или воздающими почести у монолитного святилища, которое, судя по всему, также находилось под волнами.

О ликах и телах этих созданий я не смею говорить подробно, ибо от одного лишь воспоминания мне становится дурно. Гротескные за пределами фантазии По или Бульвера, они все же были пугающе человекоподобны в своем общем силуэте – невзирая на перепончатые руки и ноги, ужасающе широкие, дряблые губы, стеклянные выпученные глаза и прочие черты, кои мне противно воскрешать в памяти. Любопытно, что они были высечены в неверной пропорции относительно окружающего фона: одно из существ изображалось убивающим кита, который был показан лишь ненамного больше его самого. Я отметил, как уже было сказано, их гротескность и причудливые размеры, но вскоре решил, что это всего лишь вымышленные божества некоего примитивного племени рыбаков или мореходов – племени, чей последний отпрыск сгинул за целые эпохи до рождения первого предка пилтдаунского или неандертальского человека.

Потрясенный этим внезапным взором в прошлое, лежащее за гранью самых дерзких антропологических гипотез, я стоял, погруженный в раздумья, пока луна бросала причудливые отблески на безмолвный канал предо мною. И тут я внезапно узрел это. Лишь легкое бурление ознаменовало подъем к поверхности, а мгновение спустя оно выскользнуло в поле зрения над темной водой. Исполинское, подобно Полифему, и омерзительное, оно метнулось к монолиту, словно чудовищный порожденный кошмаром колосс, и обвило его своими громадными чешуйчатыми лапами; при этом оно склонило свою отвратительную голову и издало несколько размеренных звуков. Полагаю, именно тогда я и лишился рассудка.

О моем отчаянном восхождении по склону и утесу, о моем безумном пути обратно к севшей на мель лодке я помню лишь обрывки. Мнится мне, я долго пел – и странно смеялся, когда уже не был способен петь. Смутно припоминаю, как позже, когда я уже добрался до лодки, разразился неистовый шторм; во всяком случае, я знаю, что слышал раскаты грома и иные звуки, которые Природа рождает лишь в самых необузданных своих порывах.

Когда я вышел из тени забытья, я обнаружил себя в госпитале Сан-Франциско – меня доставил туда капитан американского судна, подобравшего мою шлюпку в открытом океане. В бреду я говорил много, но вскоре уразумел, что словам моим не придали значения. О каком-либо поднятии дна в Тихом океане мои спасители ничего не знали; да и я не счел нужным настаивать на том, в чем был уверен: они все равно не поверили бы мне. Однажды я разыскал прославленного этнолога и озадачил его странными расспросами о древнем филистимлянском предании о Дагоне – Боге-Рыбе; но, быстро убедившись, что ум его безнадежно зауряден, я не стал продолжать беседу.

По ночам – в особенности когда луна полна и ущербна – я вижу это. Я пытался искать спасения в морфии; но он дарил лишь краткое забвение и вскоре вонзил в меня свои когти, сделав своим безнадежным рабом. Посему теперь я покончу со всем, изложив сей полный отчет – для сведения или же презрительного развлечения моих собратьев по роду человеческому.

Я часто вопрошаю себя: не было ли все это сущей иллюзией – лишь бредовой игрой воображения в горячке, когда я лежал, опаленный солнцем и охваченный лихорадкой, в открытой шлюпке после побега с германского рейдера. Я задаю себе этот вопрос, но всякий раз передо мною встает то видение с ужасающей, неоспоримой ясностью. Я не могу помыслить о морских безднах без содрогания, представляя безымянных тварей, кторые, быть может, уже в сей миг копошатся и барахтаются на его склизком дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и ваяя собственные омерзительные подобия на подводных обелисках из пропитанного влагой гранита.

Мне грезится день, когда они восстанут над волнами, дабы увлечь в своих зловонных когтях остатки ничтожного, изнуренного войнами человечества; день, когда суша скроется в пучине, а темное дно океана вознесется к свету среди всеобщего панического безумия.

Конец близок. Я слышу шум у двери – словно некое массивное, осклизлое тело грузно наваливается на нее. Оно не найдет меня живым. Боже, эта рука! Окно! Окно!

Безымянный город

Когда я приблизился к Безымянному городу, я уже доподлинно знал: это место проклято. Я продвигался сквозь иссушённую, исполненную ужаса долину в призрачном свете луны и издали увидел, как он неестественно выпирает над песками – подобно тому, как из небрежно зарытой могилы торчат части разлагающегося трупа. Леденящий страх вещал из древних, изъеденных временем камней этого седого пережитка потопа, этой праматери старейших пирамид; и некая незримая аура отталкивала меня, повелевая отступить от зловещих тайн дочеловеческой эры, которых смертному не до́лжно видеть – и которых никто из людей прежде не дерзал коснуться взглядом.