Копия Веры - Качур Катя - Страница 5

Иногда он брал ее лицо в свои руки, больно мял его, будто лепил статую, и говорил, обжигая дыханием:

– Вижу твои глаза. Графит, очерченный сильным нажатием карандаша, и темные крапинки, будто грифель раскрошился при штриховке.

У Веры кружилась голова. Кто бы еще мог так сказать об ее среднестатистических серых глазках? Кто бы мог так вкусно описывать мир сочетанием красок и техник, кто бы мог так глубоко рассуждать о роли творца во вселенной, о призвании, об уникальности? Да никто! Он зажимал ее в общежитских коридорах, на убогих квартирах друзей, в темных углах парков, благо лето стелило мягкие листья на теплую землю. Он катал ее на прогулочных катерах по Неве, жонглируя словами «разбеленный ультрамарин, королевский голубой, краплак, кармин, кобальт, серый Пейна…»

– Сегодня я добавил белил в кость жженую, замешал с сажей, капнул марганцевый фиолетовый и пастозно нанес на небо, – говорил он, открывая над ней зонтик.

– И что? – изумлялась Вера.

– И пошел дождь.

В том, что Архип управлял природой, рождал молнии, повелевал морями и реками, натирал до блеска солнце по утрам, Вера не сомневалась. Сам Всевышний подавал ему к ночи влажное полотенце, чтобы тот омыл свой лик от ежедневных забот. Хорошо, что Вера не видела фельетона, написанного по исходу их газетного свидания: «Неуверенная работница швейной промышленности в пальто не по размеру и вычурном платье не по случаю была безмолвна и безмозгла. Черная тушь с ее ресниц оплыла на взволнованные щеки, волосы от дождя прилипли к худой шее, в серых невыразительных глазах застыл испуг…»

С друзьями художник Веру не знакомил, порой надолго пропадал, но всегда возвращался и снова выспренними речами вызывал в ней огнедышащую любовь.

Встречались они года два. Оба уже оканчивали учебу, и незадолго до выпускных экзаменов он затащил ее в мастерскую старшего товарища Вени Чумакова. Полуподвальное помещение с небольшим окном было завалено набросками, этюдами, со стен на молодых людей смотрели репродукции великих художников, в углу лежал рулон новых заводских холстов, укрытый пыльным плюшевым пледом. Сдернутый на пол и сложенный пополам, этот плед и стал ложем для студентов. Накануне Вера отравилась пельменями из городской столовой, и сегодня не могла всецело отдаться чувствам, а потому, пытаясь не обидеть любимого, изображала страсть. Попутно она рассматривала картины, подвешенные к потолку на длинных цепях: неоконченные натюрморты с персиками, сцены охоты с гончими, пейзажи с полями и церквями. Ничего необычного. Но Вера ощущала на себе странный взгляд, сбоку, с левой стены, куда в силу неловкой позы не могла повернуть голову. Когда Архип, мокрый, рычащий, довольный, отпустил хватку и развалился рядом, она спросила, указывая на портрет бородатого мужчины с белым воротником и черным бантом:

– Архипелаг, кто это?

Архипу нравилось, когда она называла так величественно, и он жмурился от удовольствия.

– Это Васнецов. Виктор Михайлович, автопортрет. Веня приволок репродукцию из какой-то школы. Списали как устаревшую.

– А почему он так пронзительно на меня смотрит?

– Это эффект Моны Лизы, следящих глаз. Оптическая иллюзия. Когда зрачки направлены строго прямо, они будут двигаться за зрителем.

Вера поежилась. Мороз прошелся по всему телу, застыв в кишечнике. «Наверное, чертовы пельмени», – подумала она и начала одеваться.

– Как-нибудь, когда у меня будет своя мастерская, напишу тебя голой, – промурчал сладким голосом Архип, разглядывая ее приятную линию бедер и грудь, похожую на половинку лимона с сильно вытянутым соском. – Будешь висеть в Русском музее. А? Как тебе?

– Да не стоит, Архипушка, – Вера застегивала юбку, мучаясь бурлением в животе и буравящим взглядом Васнецова. – Мне как-то стыдно. Я же простая швея, зачем мне в музей?

– Почти все модели художников были простыми женщинами. В том-то и величие мастера, что он в простом увидит вечное и заставит восхищаться многие поколения. – Архип накинул на себя плюшевый плед и разгуливал в нем, как Македонский перед воинами. – Это словно капля воды. Пока она в тени, никто не обратит на нее внимания, а как попадет под луч солнца, так и превратится в бриллиант.

– Какой ты исключительный, Архипелаг, – восхищалась Вера, – как ты тонко обо всем рассуждаешь!

– Вот, например, девушка по имени Вера Мамонтова. Четвертая дочь мецената Саввы Мамонтова. Прямо-таки не красавица. Прямо-таки ничего примечательного. Никто бы о ней не вспомнил, если бы однажды сначала друг семьи Серов не нарисовал бы с нее «Девочку с персиками», а потом еще друг семьи Васнецов, – Архип указал пальцем на всевидящую репродукцию, – не написал бы ряд ее портретов. Я уж молчу обо всяких крестьянках, казачках и прочих простолюдинках, которых запечатлела кисть великих. Так и остались в вечности…

Вера кивнула, поспешно чмокнула его в смуглую щеку и скрылась за дверью – ей срочно нужно было в туалет. А через месяц с удивлением обнаружила, что беременна.

Глава 4

Дом на Поварской

В том, что Архип не захочет жениться, Вера почему-то не сомневалась. Слишком уж простеньким она была лоскуточком, чтобы вкраивать себя в дорогое парчовое платье. Сообщить Мустакасу о беременности – все равно что раздавить муху на блестящем самоваре: никто не оценит твоего поступка, а глянец будет замаран. Поэтому с печальным известием Вера вернулась в свой поселок, на границе Ленинградской области. Отец с матерью три дня кричали на нее, укоряли, называли шалавой, но потом сжалились и стали продумывать ходы. Мама вдруг вспомнила, что в Москве живет ее родная тетка, старая уже, за девяносто. Одинокая, еле двигается, помогать некому. И что давно уже просилась она к ним в поселок, доживать старость, дожидаться смерти. А тем временем владеет тетка двухкомнатной квартирой на последнем этаже в доме на Поварской да фрагментом чердака, что прямо над комнатами. Решено было тетку забрать к себе, а московскую жилплощадь отдать молодой паре. Может, на нее богоподобный художник, как описывала его Вера, и клюнет.

Так и произошло. Узнав о беременности, Мустакас долго заламывал руки, извергал в воздух слова, полные боли и муки. А двумя часами позже, получив информацию о квартире и чердаке, обещал подумать.

Думать было нечего. Архип, родом из-под Астрахани, за душой не имел ничего. Никаких теток с наследством у него не предвиделось. В академии он слыл не самым талантливым студентом, звезд с неба не хватал, продвигать его дальше преподаватели не собирались. Жениться на московской квартире с чердаком, где он устроит собственную мастерскую, – вот шанс, о котором мечтали все студенты. И Архип Мустакас жеманно, велеречиво, элегантно играя названиями красок и притчами из жизни художников, согласился.

Они как-то скомканно сыграли свадьбу в ее поселке, друзей позвали немного, в основном Вериных родственников и подружек. Со стороны Архипа на торжестве присутствовал только Веня Чумаков. Веня казался полной противоположностью Мустакаса. Невзрачный, но обаятельный, покрытый беспорядочной бородой, с мягким взглядом и добрым, терпеливым сердцем. В академии его считали очень перспективным, но Архип этого не замечал, поскольку не способен был замечать никого, кроме себя. Чумаков очень тепло относился к Вере. Он считал ее лучшей партией для своего друга. И когда Архип то кривой улыбкой, то дерзкой бровью давал понять, что это он осчастливил Веру, Веня его деликатно осаживал. На свадьбе в скромного Чумакова влюбились как Верина подружка Катя, так и Женечка Петрова, владелица серого пальто. Обеих он обнимал за талии, шутил и пил за здоровье молодых.