Шеф Хаоса. Дилогия (СИ) - Розин Юрий - Страница 13

— Пахнет уже, — сказал Витька из-за стойки. Голос хриплый, с какой-то детской ноткой, будто он снова стал пацаном, прибежавшим с улицы на запах еды, забывший про всё на свете.

— Погоди, — ответил я, не оборачиваясь. — Это только начало.

Перец — красный и желтый, нарезанный полосками, — полетел в казан. Я добавил его к луку с морковью, и сковорода вспыхнула яркими цветами — красный, желтый, оранжевый, золотистый.

Перец зашипел, выпуская сок, смешиваясь с маслом, пропитываясь мясными ароматами, оставшимися на дне. Я перемешал всё еще раз, давая перцу прогреться, стать гибким, маслянистым, но сохранить легкий, сладковатый хруст.

Томатная паста — ложка с горкой, темно-красная, густая, с концентрированным, кисловатым запахом, напоминающим о лете. Я выложил её в центр казана, дал немного прогреться, а потом начал размешивать, распределяя по всем овощам.

Паста обволокла лук, морковь, перец, изменив их цвет на терракотовый. Я прожарил её минуту, не больше — чтобы ушла излишняя кислинка, чтобы появился тот самый, глубокий, сладковато-томатный вкус, который держится на языке послевкусием. Щепоть сахара — для баланса, чтобы соединить кислоту и сладость, сделать вкус круглым, плотным.

Помидоры из банки отправились следом. Жидкость закипела почти мгновенно, смешиваясь с томатной пастой, маслом, овощным соком, превращаясь в густую, ароматную основу.

Соль — крупная, морская, щедрой горстью. Перец — свежемолотый, черный, с резким, цветочным ароматом, который ударил в нос, когда зерна лопнули под жерновами мельницы. Паприка — целых две ложки, красная, сладкая, пахнущая сухой землей и легким дымком. Я всыпал её, и цвет соуса стал насыщенно-красным, глубоким. Перемешал всё лопаткой, давая специям разойтись, пропитать овощи, соединиться с томатом.

Бросил в казан лавровый лист — три сухих, ломких листа, пахнущих лесом, камфорой, детством. Перемешал еще раз, давая овощам потомиться пару минут, впитать все вкусы, стать единым целым.

Вернул мясо в казан. Куски свинины легли поверх овощной подушки, утонули в красном соусе наполовину. Я разровнял их лопаткой, чтобы все были покрыты, чтобы каждый кусок получил свою долю томата и специй.

Мясо выглядело идеально — румяное, плотное, с темной, поджаристой корочкой, которая сейчас, при тушении, размягчится, отдаст бульону свой вкус, превратится в ту самую текстуру, которая тает на языке.

Залил водой — из чайника, кипятком, чтобы не прерывать процесс нагрева. Вода полилась на мясо, поднимая пар, закипая мгновенно, смешиваясь с соусом. Я налил чуть выше уровня, не до краев, оставив место для бульканья, для того самого медленного, ленивого кипения, которое делает мясо мягким.

Накрыл тяжелой крышкой — чугунной, с выщербленной эмалью, которая плотно села на казан, не выпуская ни капли аромата. Убавил огонь до самого тихого — почти до минимума, чтобы пламя едва лизало дно, чтобы внутри только побулькивало, пускало редкие, ленивые пузыри.

— Час, — сказал я, вытирая руки о висящее на крючке полотенце. — Будет готово. Надо, чтобы мясо дошло, пропиталось.

Я отошел от плиты, но остался в кухне. Взял кружку, налил себе чаю — черного, крепкого, заваренного еще утром. Витька всё так же сидел за стойкой, глядя на казан, из-под крышки которого уже начинал пробиваться пар — тонкая, едва заметная струйка, но она уже несла с собой запах. Мясной, глубокий, с нотами томата, паприки, лаврового листа.

Кухня наполнялась этим ароматом, медленно, не спеша, как наполняется комната теплом от раскаленной печи. Казан булькал на плите — ровно, ритмично, как живое сердце. Я сидел напротив брата, пил чай, и впервые за долгое время мне не нужно было никуда идти, ничего делать, ни о чем беспокоиться.

Тишина в ресторане стояла плотная и густая, только бульканье из-под крышки, гул вытяжки над плитой да редкие звуки с улицы — машина проехала, где-то хлопнула дверь.

Я смотрел на брата. Он изменился за эти годы, как и я. Сильно изменился, очевидно. Но сейчас, глядя на казан, в котором томилось отцовское рагу, он выглядел почти мальчишкой. Таким, каким я помнил его до отъезда — вечно недовольным, но все равно своим.

— Расскажешь? — спросил я.

Глава 6

— Потом, — ответил он, не отрывая взгляда от казана. — Сначала поедим. Я два дня крошки во рту не держал.

Я кивнул. Мы ждали молча, каждый думая о своем.

Час прошел незаметно. Я приподнял крышку — пар ударил в лицо, густой, ароматный, обжег щеки.

Мясо легко протыкалось вилкой, волокна разделялись без усилий. Овощи стали мягкими, перец потерял упругость, подлива загустела до состояния соуса, темно-красного, с оранжевыми пятнами жира.

Я попробовал — соль в норме, специи раскрылись, мясо таяло на языке, оставляя послевкусие паприки и томата.

— Готово, — чуть улыбнулся я.

Достал две глубокие тарелки — белые, с голубой каемкой по краю, прогрел на плите, чтобы рагу не остыло сразу. Половником зачерпнул из казана, разложил щедро, с горкой. Мясо, овощи, густая подлива — все это легло в тарелки аппетитной грудой, пар поднимался кверху, разнося запах по всей кухне.

Морс Витька не трогал, так что я налил сам. Клюквенный, домашний, из погреба, в трехлитровой банке. Поставил перед Витькой и перед собой. Сел рядом.

Витька смотрел на тарелку. Глаза блестели — то ли от пара, то ли от чего-то другого.

— Пива бы, — сказал он. — Под такое мясо… Открыли бы по бутылочке, как раньше.

— Не сегодня, — ответил я, придвигая свой стул.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Взял вилку, отломил кусок мяса, макнул в подливу, отправил в рот.

Я сделал то же самое.

Мясо — мягкое, сочное, с прожаренной корочкой, которая размякла в подливе, но сохранила вкус и текстуру. Волокна распадались под нажатием языка.

Лук почти растаял, превратился в сладкую массу, а морковь держала форму, но легко жевалась, перец давал сладость и легкую горчинку.

Подлива густая, пряная, с паприкой и томатами — я макнул в нее кусок хлеба, белого, мягкого, и это было лучше любого десерта.

Мы ели молча. Минуту. Две. Пять.

Только вилки звенели о тарелки, только чавканье и вздохи удовольствия. Витька работал ложкой, зачерпывая подливу, отправляя в рот кусок за куском. Я не отставал.

Первый голод утолялся быстро, но мы продолжали, потому что остановиться было невозможно. Каждый кусок хотелось растянуть, продлить удовольствие, смаковать вкус, который возвращал в детство.

Когда тарелки опустели наполовину, я отложил вилку, отпил морса. Кисло-сладкий, терпкий, он хорошо смывал жир с языка. Витька тоже замедлился, выдохнул, откинулся на спинку стула. Положил руки на стойку, расслабил плечи.

— Спасибо, — сказал он. — Я уже и забыл, какой у него был вкус.

Я кивнул, допил морс. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом спросил:

— Рассказывай. Во что ты вляпался? Что за люди на «Гелике» за тобой катаются? И что за вещь ты должен был найти?

Витька помрачнел. Уставился в тарелку, поковырял вилкой остатки, собрал подливу в лужицу.

— Серег, это не твое дело, — буркнул он. — Ты тут ни при чем. Я сам разберусь.

— Я уже сказал, что они мне угрожали, — ответил я жестко. — Так что мое.

Витька поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, потом злость, потом что-то похожее на вину. Он сжал вилку так, что костяшки побелели.

— Суки, — выдохнул он. — Я не думал, что они до тебя доберутся.

— Колись.

Витька помялся, потер лицо ладонью, провел пальцами по бороде. Взгляд ушел в сторону, в угол кухни, где стояли ящики с овощами.

— Ты не поверишь, Серег. Если я расскажу — ты решишь, что я псих. Или что обкурился.