Шеф Хаоса. Дилогия (СИ) - Розин Юрий - Страница 5

— Твою ж мать, — выдохнул я вслух.

Все. Теперь окончательно. Это не совпадение и не бред. Я действительно нашел то место, где начинается аномалия. Теплый воздух обволакивал, но от этой мысли по спине пробежал холод.

Я кашлянул, прочищая горло. И шагнул вперед, в тепло.

Затем стянул рюкзак, бросил на подтаявший снег. Достал шлем, напялил на голову. Башка у Витьки была здоровенная, так что шлем на мне болтался, но это было лучше, чем ничего. Я застегнул ремешок под подбородком, повертел головой — обзор нормальный, дышать можно.

Из рюкзака выгреб охапку карандашей и ручек, рассовал по всем карманам: в правый боковой куртки, в левый, во внутренние. Штук сорок, наверное. С этим скарбом и двинулся дальше.

Первые метров пятьдесят ничего не происходило. Только температура плясала как бешеная: шаг — и воздух влажный, теплый, дышать легко. Еще шаг — горло перехватывает морозом, изо рта валит пар, иней намерзает на забрале за секунды. И снова тепло. И снова холод.

За десять метров, наверное, раза три сменилось. Организм не успевал перестраиваться, и через пару минут голова отозвалась глухой болью, которая быстро переросла в пульсирующую, раскалывающую мигрень.

Надо было взять что-нибудь от головы, а не только бинты. Ладно, это не смертельно. Терпеть было можно.

Я продолжал идти, и еще метров через триста зона с перепадами температуры, наконец, закончилась. Впереди видел сплошной слой снега, без следа прогалин. А значит первый, самый простой периметр, я преодолел.

— Дальше будет сложнее, — сказал я вслух, просто чтобы услышать свой голос в этой гнетущей тишине.

Вытащил из кармана первый карандаш, размахнулся, бросил вперед метра на три. Карандаш описал дугу и вонзился в снег. Ничего не произошло.

Подошел, подобрал, бросил снова.

Так я двигался: бросок — шаг — подбор — бросок. Медленно, осторожно, вслушиваясь в каждый звук, вглядываясь в темноту перед собой. Мигрень пульсировала в такт сердцу, но я старался не обращать внимания. Смотреть на карандаш, только на карандаш.

Прошло, наверное, минут двадцать. Я насчитал где-то полсотни бросков, когда очередной карандаш, брошенный вперед, вдруг замер в воздухе.

Я застыл на месте.

Карандаш висел метрах в двух от земли. Медленно вращался вокруг своей оси, будто его держала невидимая рука. Секунда, другая — вращение ускорилось, карандаш задрожал, и вдруг — хлопок. Сухой, резкий, как выстрел из воздушки.

Карандаш разорвало в щепки, брызнуло во все стороны мелкой трухой. Несколько кусочков ударили по шлему, застучали по забралу.

Я стоял, не дыша. Сердце бешено колотилось.

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, я вытащил из кармана еще один карандаш. Прицелился чуть левее того места, где взорвался первый, бросил.

Карандаш пролетел спокойно, упал на снег, откатился в сторону.

Я выдохнул. Подошел и подобрал упавший карандаш. Бросил правее метра на два от опасной зоны. Упал нормально. Подошел, подобрал, бросил следующий.

На этот раз карандаш не взорвался. Он просто растворился.

Прямо в воздухе, на середине траектории, графит и дерево будто растаяли, потекли вниз густой, темной каплей, шлепнулись на снег и растеклись лужей, похожей на мазут. От нее не пахло ничем, но смотреть на это месиво было неприятно — слишком чужеродно оно выглядело на белом снегу.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

Ладно. Я просто должен обойти.

Поэтому сместился еще левее, бросил следующий карандаш, и он упал нормально. Еще один — тоже. Еще — и снова взрыв. На этот раз ближе к земле, карандаш разнесло в щепки, едва он коснулся невидимой границы.

Я начал прокладывать маршрут зигзагом, обходя невидимые ловушки. Каждые несколько метров приходилось проверять пространство заново, потому что опасные точки попадались то тут, то там, без всякой системы.

Иногда они шли полосой, будто какая-то невидимая стена. Иногда одиночными — просто висящая в воздухе смерть, которую нельзя увидеть. Голова раскалывалась, пот заливал глаза под шлемом, но я продолжал: бросок — шаг — подбор — бросок.

Я считал броски, чтобы не сбиться с темпа. Тридцать семь. Тридцать восемь. Очередной карандаш улетел в темноту и исчез. Я подождал — ни звука, ни вспышки. Пришлось подойти ближе, искать его в снегу.

Еще метров двести. Может, триста. Я сбился со счета шагов. Голова гудела, ноги подкашивались от усталости. А потом очередной брошенный вперед карандаш просто завис в воздухе.

Я остановился, глядя на него. Он висел ровно, не вращался, не дрожал. Просто застыл, будто время остановилось. Кончик смотрел в мою сторону, ластик — вперед.

Я ждал. Секунда, пять, десять. Ничего.

Осторожно выдохнул. Достал еще один карандаш, бросил рядом с первым. Тот тоже завис, коснувшись первого, и оба остались висеть неподвижно, чуть покачиваясь от колебаний воздуха.

Я подождал еще минуту. Тишина.

— Второй периметр закончился, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, из-под шлема. — Это граница третьего.

Вот где было по-настоящему смертельно опасно.

Глава 3

Я расстегнул рюкзак, запустил руки внутрь, нащупал одежду. Первыми пошли вторые штаны — толстые, на флисе, с широким поясом на резинке. Я стащил кроссовки, кое-как натянул флисовые штаны поверх первых, с трудом расправил складки, затянул пояс. Поверх них — третьи, Витькины джинсы, плотные, почти не гнущиеся в коленях. Когда я натягивал их, ткань больно впилась в пах, пришлось прыгать на месте, чтобы утрамбовать предыдущие слои, а потом с трудом подворачивать штанины.

Сверху натянул две толстовки — сначала тонкую, с длинным рукавом, потом плотную, на молнии, с капюшоном. Потом легкую куртку, синтепоновую, потом пуховую, которая уже была на мне. Рукава сбились, локти почти не сгибались.

Носки — вторые поверх первых, шерстяные поверх хлопковых. Перчатки — тонкие шерстяные, сверху плотные туристические, с неопреном и силиконовыми вставками на ладонях.

Шлем снял, он уже был бесполезен. Одну шапку натянул на голову, тонкую, вторую поверх, толстую вязаную, затем в ход пошёл капюшон от толстовки, потом капюшон от куртки.

Я обмотал шею шарфом в три слоя, закрыл подбородок, щеки, нос. Шерсть щекотала кожу, хотелось чихнуть.

Остались только глаза. Я повертел головой — видимость нормальная, но поворачиваться приходится всем корпусом. И даже не хочу знать, как я во всём этом выгляжу со стороны. Но без этого с третьей зоной мне не справиться.

Дышать стало трудно. Двигаться — почти невозможно. Руки не сгибались в локтях до конца, ноги в трех слоях штанов ходили, как деревянные.

Каждый шаг требовал усилия, будто я был в скафандре. Рюкзак, когда я снова закинул его на плечи, врезался лямками в многослойную защиту, но боли я почти не чувствовал — слои гасили давление.

Я подошел к границе, туда, где висели карандаши.

Остановился, всмотрелся вперед.

Деревья за границей стояли совсем неподвижно. В первых двух периметрах, несмотря на тишину, ветер иногда задувал, шевелил ветки, сдувал снег. Здесь — ни звука, ни движения.

Ветки застыли в причудливых изгибах, будто их нарисовали. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых, которые могли бы случайно залететь.

Я знал, что будет, если я войду и не успею пройти. В книге это описывали как «ледяную статую» — человек просто застывал, теряя тепло и энергию за считанные минуты, и оставался стоять, уже умерев и превратившись в мумию. Представлять это не хотелось.

Сколько у меня было времени? Точно я не знал. Может, пять минут. Может, три. Может, меньше.

Я вдохнул поглубже, насколько позволяли слои одежды, и посмотрел вперед, намечая путь. Между деревьями можно пробежать зигзагом, огибая стволы, но главное — не останавливаться. Если остановлюсь, это будет конец.

— Пошел, — сказал я вслух, и шагнул вперед, пересекая линию зависших карандашей.

Как только я переступил невидимую границу, мир изменился.