Вкус серебра (ЛП) - Скотт Хелен - Страница 28

Потеря контакта разрушительна. Без её прикосновения Комната Пустоты обрушивается на меня приливной волной, сметая остатки формы. Я рассыпаюсь, фрагментируюсь, отступаю к Зеркальному миру, который, возможно, ещё сможет укрыть то, что от меня осталось.

Но она отходит от ложного зеркала. Она покидает Комнату Пустоты. Она в безопасности.

Последнее, что я вижу, прежде чем сознание окончательно дробится — она оглядывается. На её лице решимость и что-то ещё, почти похожее на скорбь. Её губы шевелятся, формируя слова, которые я уже не слышу сквозь рев собственного распада.

— Я вернусь за тобой.

Потом тьма забирает меня — не знакомая тьма Зеркального мира, а нечто глубже, холоднее, абсолютнее. Я разрушаюсь и собираюсь вновь, рассыпаюсь и вновь стягиваюсь воедино, уничтожаюсь и — каким-то невозможным образом — сохраняюсь.

Когда сознание возвращается, я не знаю, прошли ли секунды, часы или столетия. Я знаю лишь одно — я снова в Зеркальном мире. Ослабленный, безусловно. Истощённый до той степени, что принять человеческий облик может быть невозможно ещё годы. Но живой — если то, что со мной происходит, вообще можно назвать жизнью.

Комната Пустоты не убила меня. Не совсем. Но она взяла свою цену — сущностью и болью, вырезала части меня, которым потребуются десятилетия, чтобы восстановиться, если это вообще возможно.

Стоило того. Каждая секунда распада стоила того — ради того мгновения контакта, ради тепла её руки в моей, ради знания, что она спасена от лжи ложного зеркала.

Я сворачиваюсь в змеиную форму — ту, что требует меньше всего усилий для поддержания — и стараюсь не думать о том, как она смотрела на меня. Словно я значил что-то. Словно моя боль имела значение. Словно страдание незнакомца стоило риска.

Она не помнит меня. Но, возможно, ей и не нужно помнить. Возможно, этого — того, во что всё это превращается — достаточно.

Я устраиваюсь в темноте, чтобы исцеляться, ждать и хранить память о тяжести её ладони в моей. Комната Пустоты многое у меня отняла, но дала и это: воспоминание о прикосновении, доказательство того, что я всё ещё могу быть достаточно реальным, чтобы иметь значение.

Глава 17. Ауреа

Не числа. Не направления. Координаты ощущались как резкая серебряная тяга в костях, как боль за глазами, тянущая меня вниз — всё ниже, в забытые глубины дворца. Каждый шаг по винтовой лестнице уводил дальше от мира советов и политики, глубже в основания, возникшие задолго до запрета зеркал.

Каменные стены плакали конденсатом, не отражающим света. Я провела пальцами по влаге — и там, где касалась, расцветал иней, складываясь в узоры, совпадающие с метками под перчаткой. Воздух сгущался вкусом древней магии — медь, звёздный свет и что-то ещё… Возможность. Дикая, необузданная.

В конце лестницы тянулся коридор, уходящий в темноту. Ни факелов. В них не было нужды. Мои метки сами излучали свет, отбрасывая тени, которые двигались неправильно — сгибались ко мне, а не от меня.

Дверь ждала в конце коридора. Чёрное дерево, скованное серебром, образующим символы, которые разум не мог прочитать, но кровь узнавала. Сигилы пульсировали в приветствии.

Я прижала ладонь к серебру. Оно не было ни тёплым, ни холодным. Это была вибрация, пульс, сбивающийся в такт с моим сердцем.

— По крови и праву рождения, — прошептала я. Слова поднялись сами, из глубины наследственной памяти. — Я требую прохода.

Дверь растворилась. Не открылась — растворилась, став светом, который перетёк в арку, ведущую в —

Я шагнула через неё, и дыхание сбилось.

Земля выглядела твёрдой, но, когда я сделала шаг, она пошла рябью под сапогом, как отражение в тёмной воде. Это было невозможно. И это было здесь.

Серебряные деревья скручивались в спирали, от которых болела голова. Их кора была отполирована, как зеркало. Между ними цвели цветы в узорах, похожих на математику, которую я почти понимала — язык, написанный светом. Каждый бутон пульсировал внутренним сиянием; серебряные лепестки тихо звенели при движении, хотя ветра не было.

Лунные цветы.

Но не те увядшие образцы, что я собирала в холодной земле Вирелды. Эти были настоящими — каждый заключал в себе кристаллизованное воспоминание, идеальное и ужасающее в своей сохранности.

Ближайшая группа притянула меня. По мере приближения цветы откликались — их свет усиливался. Я почти слышала их: шёпот утраченных мгновений, забытых переживаний, истин, слишком тяжёлых, чтобы их нести.

Движение на краю зрения. Чёрный мех на фоне серебряной травы.

Лис сидел на задних лапах и смотрел на меня глазами, в которых было слишком много разума для животного. Один глаз серебряный, другой фиолетовый. Кончик хвоста, словно окунутый в лунный свет, дрогнул.

— Здравствуй, — сказала я, потому что что ещё можно сказать существу, которое явно не вполне реально? — Ты здесь, чтобы помочь?

Лис — зеркальная сущность, подсказал разум, хотя я не знала, откуда это знание — склонил голову. Затем поднялся и пошёл глубже в сад, остановившись и оглянувшись с ясным ожиданием.

Я пошла за ним.

Тропа, выбранная лисом, петляла между скоплениями воспоминаний — каждая группа отличалась своим рисунком. Здесь — спираль цветов, пахнущих сожалением. Там — идеальный круг сияющих бутонов, оставляющих следы в глазах. Лис двигался целенаправленно, ведя меня мимо искушений и опасностей, которые я не могла до конца распознать.

Мы остановились в роще, где деревья образовывали естественный амфитеатр. В центре росла группа, не похожая на другие: цветы пульсировали в ритме моего сердца, их серебро отливало фиолетовым по краям.

Мои воспоминания. Мои утраченные части.

Лис сел, его поза одновременно выражала терпение и предупреждение.

Первый цветок позвал меня — меньше остальных, лепестки едва сформированы. Я опустилась на колени рядом, рука дрожала, когда я потянулась.

Я коснулась лепестка.

Серебряный огонь вспыхнул между моими маленькими пальцами — живой, но не горячий. Мне снова три года, и руки матери направляют мои.

— Осторожно, маленькая звезда, — голос матери, такой же реальный, как вчера. — Сила без контроля — лишь разрушение.

Бабочка из пламени опустилась мне на нос. Я засмеялась.

Воспоминание встало на место почти слышимым щелчком, заполняя пустоту, о которой я не знала. Серебряные метки на руке вспыхнули ярче, продвинувшись ещё на дюйм к локтю.

Второй цветок распустился шире, его свет стал ровнее.

Четыре года. Стекло в зеркале моей спальни разошлось, как вода. Я шагнула сквозь него — в коридор бесконечных отражений. Каждое показывало иную версию меня: старше, младше, ту, какой я могла бы стать. Я шла между ними без страха. Голос матери направлял меня назад.

— Помни, милая, каждое зеркало — это дверь. Но не каждую дверь следует открывать.

Воспоминание встроилось, принеся с собой понимание, как я так легко ориентировалась в скрытых проходах дворца. Моё тело помнило то, что разум забыл.

Третий цветок пульсировал присутствием матери.

Шесть лет. Я сижу в Камере Привязки. Мама рисует в воздухе сложные схемы серебряным светом.

— Сила — не дар, Ауреа. Это ответственность. Мы охраняем границы не потому, что обязаны, а потому, что можем. Потому что если не мы — то, кто?

В её глазах — печаль. Она видит будущее, которое я ещё не способна представить.

Слёзы текли по моим щекам. Мама пыталась подготовить меня уже тогда. Знала, что грядёт.

В самом центре группы рос цветок, отличающийся от остальных. Его лепестки были совершенны — почти слишком прекрасны, чтобы быть настоящими. Память внутри него ощущалась тяжелее, плотнее, насыщенной смыслом.

Я потянулась к нему.

Сад — этот сад — но более плотный, более реальный. Мне шесть, я бреду по тропам. Цветы поют мне, делясь тайнами.

У пруда, отражающего звёзды из неведомого мне неба, сидит мальчик. Его волосы ловят несуществующий свет, серебряные пряди движутся, как живые. Он поднимает взгляд. Его глаза — тёмные, как зимние ночи, но по краю светятся звёздным сиянием — расширяются.