Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания - Страница 43

Вот странно. Ася думала, она начнёт рассказывать о себе, о съёмках, о встрече с Тарковским, а она начала со стихов. Да никто не любит стихи! Ася вообще не понимала их смысла. Слова непонятные, фразы обрывчатые. Хочется, чтобы они скорее закончились. Какая-то неправильная актриса. Она раскачивалась в такт словам, и никто в эти слова не вслушивался, но все смотрели на неё с удивлением. Создавалось ощущение, что классная комната наполнилась небом, а по нему плыл парусник.

И вдруг парусник остановился и сказал:

– Благодарю вас. Я так понимаю, что моё время ограничено, поэтому позвольте предоставить слово следующей гостье.

Актриса вскинула руку, приглашая девушку к доске.

– Мне? – девушка растерянно прижала руки к груди.

– Да, да! Будьте любезны!

– Но я не актриса, – залепетала девушка, однако поднялась и спешно тронулась между партами к доске.

Все захихикали.

– Я тоже не актриса, – подбодрил её Супонин.

– Не, я актриса, конечно, но не такая, как Дарья Леонидовна. У меня фамилия Актриса, а зовут меня Инесса Викторовна. Я к вам на практику из педучилища. Вот в вашу школу.

– Ох, простите, – поднялась с задней парты Ираида Владимировна. – Ошибка вышла.

– Почитаете? – обратилась Дарья Леонидовна к практикантке.

– О нет! Нет! Что вы! – замахала руками Инесса Викторовна. – Я послушаю… поучусь.

– Мурзина почитает, – сообщила Марья Семёновна. – Она хочет стать актрисой.

– Похвально, – склонила голову Дарья Леонидовна.

– Да! – кивнула Ася и добавила: – Трагической!

И Ася стала читать, как это делала Дарья Леонидовна, то тише, то громче, то делая акцент на каком-нибудь слове, иногда трагично прикрывала глаза, на секунду замолкала. Асе казалось, что она всё делала правильно.

Ираида Владимировна, Дарья Леонидовна плакали. Реально. Утирая слёзы и пряча улыбки в кулачки. Но улыбки в кулачки не помещались и предательски выпирали.

– Вы что, смеётесь? – удивилась Ася.

– О нет, нет. Что вы? – обняла Асю актриса. – Просто для такого трагического тона надо было взять ну… скажем, другое стихотворение, а не «В лесу родилась ёлочка».

– Ну как же! Ёлочку срубили, разве это не трагедия?!

Тут прозвенел звонок…

Июль, 2008

Дядя Гена опёрся спиной о стену, вытянул ноги и стал похож на большого Буратино, утомлённого скучными проделками и невзначай задремавшего.

Гульназ зацепила иголку на груди ночнушки, промокнула ранки Аси водкой, перебинтовала ладони, молитвенно сложила свои, прочитала короткую молитву, пробормотала про благословение, здоровье. Удивительно, что в этот момент Ася не чувствовала ни благодарности, ни восторга. И только она догадалась сказать спасибо, как в следующую секунду Гульназ взмахнула руками, словно попыталась взлететь, и грохнулась на пол. Ася охнула, кинулась поднимать.

Услышав грохот, дядя Гена открыл глаза, удивился распластавшейся Гульназ. Та попыталась встать, но тут же схватилась за голову.

– Сейчас-сейчас! – потянулась Ася забинтованными ладонями.

– Да отойди ты! – отмахнулась Гульназ. – Ой-ё!

Дядя Гена подошёл ближе.

– Чего уставился? – Казалось, Гульназ вот-вот сорвётся на крик. – Не будь козлом, помоги встать.

– Да погоди ты орать… Успокойся. Что делать-то?

– Помочь, надо полагать, – огрызнулась Гульназ, попыталась перевернуться со спины на живот. Вновь схватилась за голову, застонала: – Ой-ё…ой-ё…

– Скорую? – кружила Ася вокруг табуретки, куда дядя Гена усадил Гульназ.

– Какая, на хрен, скорая? Ни телефона, ни документов!

– Что болит? – дядя Гена потянул веки Гульназ вверх, внимательно посмотрел в глаза.

– Голова… ой-ё… как земля, кружится. – Резко отмахнулась. – Да отойди ты, глаза порвёшь.

– Поверни голову направо.

– Ой-ё…

– Налево. Понятно. Отолит гуляет, – поставил диагноз дядя Гена.

– Инсульт, что ли? – уточнила Ася. – Тромб оторвался?

Дядя Гена взглянул на Асю, словно размышляя, стоит ли объяснять.

– Камни в ухе.

К обычным лекарствам Каттана относилась настороженно и с явным недоверием. Болезни в семье лечила снадобьями и отварами, нашёптываниями и молитвами, которых знала несметное количество. Все её знания дядя Гена усвоил. Пригодились в отсидке, даже когда ушёл на вольное поселение, администрация тюрьмы звала помочь: зашивал заключённым колото-резаные раны, начальнику тюрьмы делал массаж.

Дядя Гена вытащил скамейку на середину кухни и попытался уложить на неё Гульназ. Она упорно отказывалась, то и дело мотала головой, покрикивала на дядю Гену, косилась на Асю, хваталась за голову и, по всей видимости, готовилась умирать.

– Ты или заткнёшься, или ляжешь! – в конце концов наорал на неё дядя Гена.

И Гульназ вдруг согласилась, послушно угасла. Он устроил её так, чтобы она лежала вдоль лавки, голова свисала вбок. На другой конец лавки противовесом посадил Асю.

– Слушай внимательно, – навис над Гульназ дядя Гена. – Сейчас ты сядешь, потом я тебя резко опущу на спину, глаза не закрывай, я должен видеть твои зрачки… – Взял Гульназ за голову и в точности повторил оговорённые движения. – Как?

– Нормально… нормально всё… ой-ё… я щас сдохну! Ой-ё…

– Не закрывай глаза! Сейчас пройдёт… Прошло?

– Отпустило.

– Теперь медленно поворачивай голову налево… так… так… медленнее… как себя чувствуешь?

– …нормально… всё хорошо…

– Тяни подбородок вниз… так… так… медленнее, теперь поворачивайся всем телом налево… Всем телом, говорю! Ты меня слышишь?

– Я щас упаду!

– Не надо, – ласково уговаривал дядя Гена, – давай тихо, медленно. Сможешь подтянуть колени к животу? Теперь постарайся сесть.

Гульназ громко материлась, но слушалась.

– Ой-ё, – сидела она на скамейке и качалась из стороны сторону. – Карусель…

– Давай ещё. – Потянул за голову вниз.

– Поаккуратнее. Это моя голова, а не планета.

На пороге появилась собака, в дом не пошла, сидела на пороге, смотрела на всех полными интереса глазами.

Дядя Гена врачевал ещё весёлым словом.

– Кручу, верчу, уничтожить хочу… – вспомнил вокзальных напёрсточников.

На пятый раз Гульназ заткнулась. Подняла голову, ощупала, словно убедилась, что её не подменили. Уставилась на дядю Гену, в глазах смешанные чувства: благодарность, удивление, радостные предчувствия грядущего выздоровления. Когда минут через пять вновь началось головокружение, сразу успокоилась, что жизнь вернулась в прежнее русло.

– Выпьешь? – Дядя Гена показал на водку.

Гульназ предпочла чай.

– Щас сделаю. – Дядя Гена потянулся за чайником, передал Асе. – Давай подсуетись за водой.

– Там, – махнула рукой в пространство Гульназ, – вода в бидоне, на веранде.

В полумраке – запах рухляди, кислого молока, гнилой древесины. Ася двигалась на ощупь: мешки, пакеты, прочая дребедень. Нащупала бидон, на крышке – кружка. Первую выпила залпом, пару кружек опрокинула в чайник, потом кружку уронила на пол, уселась искать, пока шарила, уткнулась головой в коробку с картошкой и уснула. Приснился Супонин…

Октябрь, 1976

После того случая с унитазом, когда Юлька забросала его картошкой, ящик с картошкой вынесли в коридор. Ася сидела на ящике и ждала, что скажет Супонин. Он зачем-то с утра вызвал её в коридор и теперь топтался перед ней, явно оттягивая разговор. В одном халате и кофте быстро стало холодно и неуютно. Так долго Ася не протянет.

– Чего хотел?

Супонин сунул руки в карман фуфайки.

– Как дела?

Дверь соседней квартиры открылась, и на площадку вышла баба Нюра. Увидев молодёжь, оторопела.

– Аська, зябко же, хахаля в дом зови.

– Да какой хахаль? – испугалась Ася.

– Всё равно студёно. – Баба Нюра потянула из сумки ключ на резинке, закрыла дверь, двинулась к лестнице, проходя мимо Супонина, остановилась. – Не жарко? Сам в фуфайке, а девица мёрзнет.

– Вот ещё, – буркнул Супонин и покраснел. Потом покосился на бабу Нюру и добавил: – Мурзина – крепкий орешек.