Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания - Страница 47

Этих подробностей Ася не знала, помнила только, как мать при сватовстве всё время била мошкару. Противная, мелкая, кружила перед глазами, норовила залететь то в ухо, то в нос, от чего Ася вздрагивала и невольно ковырялась то в ухе, то в носу.

Откуда-то с улицы, издалека донёсся жалобный протяжный стон. Гульназ дёрнулась, замолчала.

– Что с тобой?

– Ноги. Ломит, сладу нет. Напои собаку, а то в такую жару сдохнет.

– Шарик, Шарик, – позвала Ася, придумывая на ходу имя горемыке. Может, Гульназ и говорила, как собаку зовут, но Ася не помнила.

Собака на Шарика откликнулась, жалостливо завизжала, вытянулась из-под полусгнившего сруба. На голове свежая рана. Глаза смотрели прямо, беспомощно, тоскливо. Чихнула. Видно, как пара чихов отозвалась болью в голове. Пытаясь утихомирить боль, раззявила пасть, на глазах выступили крупные капли слёз.

Наполнить миску водой было секундным делом, а вот что делать с раной? С замиранием сердца Ася заметила в шерсти запёкшиеся сгустки крови. Ася содрогнулась, потянулась, ещё не представляя, что будет делать дальше. Каким-то ужасом смерти пахнуло от этого беспомощного вонючего существа. Собака дотронуться не позволила, тихо пискнула, рванула, словно испугалась делиться той бесконечной пустотой мрака, которая окружила её удушающим пеклом.

– Тише, тише, дай посмотрю. Ну куда ты? Кто тебя так?

Собака стала отползать, отчаянно визжа и тщетно отыскивая оставленную ею нору. Мысль бросить собаку покоробила, но и возиться с ней тоже не хотелось. Можно смалодушничать и забыть о ране. Поплохело, когда представила, что придётся возиться с этой вонью и смрадом, хвост от фекалий уже превратился в трубочку. Но одно дело – мерзость от брезгливости, другое – чувство вины, что позволила погибнуть. Растерянно оглянулась, в поленнице заметила подоткнутую в щель мешковину. Попыталась вытащить, мешковина рассыпалась в труху, только и остались подшитые края. В сарае нашла клетчатую сумку, с которыми обычно ездят челноки. Тряхнула, вытряхнула, вывернула, подёргала ручки – вроде крепкая. Вверх дном накинула на собаку, как сеть на рыбу, подгребла края, перевернула, подняла за ручки. Обдало вонью. На мгновение в душу закрался страх, как бы не покалечить окончательно. Шарик лежал на дне сумки боком, смотрел без страха. Он был готов к любому событию, даже к этому клетчатому савану.

– Не надо бояться, – бормотала Ася от ужаса и брезгливо, на вытянутых руках тащила сумку в дом. – Сейчас я тебя отдам Гульназ, и она тебя спасёт, а мы поедем домой. Меня дома дети ждут, Руслан уже, наверное, потерял. Никак не могу дозвониться. Стыдно бояться. Ведь мы же ничего плохого не делаем. У меня отец на войне был, вот там надо бояться, а тут не надо.

Ася осторожно вытряхнула Шарика на пол. Он сделал усилие поднять голову.

– Гады! – отреагировала Гульназ на рану. – Собаку-то за что? – Сползла с табуретки на пол, за лапу подтащила к себе на подол, обняла. Она гладила Шарика по всей длине, от кровавой раны до грязного хвоста, а он лизал её тонкие красивые пальцы, умеющие танцевать красивые танцы. Пальцы – единственный оставшийся островок прекрасного в этом неблагополучном теле…

Она тихо вспоминала что-то, он нежно повизгивал, языком ловил её слёзы. Между ними происходило трогательное единение родных душ, которым здесь осталось немного – может, вместе и тронутся в неизведанный далёкий путь. Они сидели на полу, а Ася делала вид, что им сострадает. На самом деле ей хотелось домой, на свою кухню, где она бы сейчас испекла печенье из творога или треугольники с картошкой. Как они вкусно пахнут! Собака вытянула морду, словно уловила запах свежей выпечки, тихо тявкнула.

– Там, в шкафу поищи тряпки. – Гульназ убрала собаку с подола на пол. – Надо бы перевязать. Хотя всё равно подохнет, не сегодня, так завтра. Хорошая была собака, преданная, ласковая.

Собака, видимо почувствовав, что её уже похоронили, отчаянно взвизгнула, тихо заскулила.

– А! – махнула на неё Гульназ рукой. – Стони не стони, ничем я тебе не помогу.

Собака всё поняла, широко зевнула, уложила морду на вытянутые лапы. Взгляд у неё стал тёпло-мягким, медлительным, словно она пыталась запомнить последние минуты, чтобы унести с собой как можно больше ярких воспоминаний.

Пока Гульназ тяжело поднималась, Ася открыла дверцу шкафа. Её сразу обдало запахом сырости. Стала осторожно отделять цветные пласты тряпок, показывать Гульназ.

– Это пойдёт?

– Это моё платье.

– Это?

– Кофта, вон ту белую бери.

Ася вытащила и удивилась, когда поняла, что держит фату.

– Твоя? – обернулась к Гульназ.

– А то чья же?

Глава 17

Снежная королева

Март, 1974

Ася к любви относится со всем почтением. Не всем дано, между прочим. Гульназ, как дурочка, влюбилась сразу. У неё тот случай, когда чувства с первого взгляда и, что называется, до гроба. Уже девятнадцать, никакой личной жизни, ни ухажёров, ни тайных воздыхателей. Для пышных и домашних булочек вполне рядовая ситуация. Как ни крои, по всем параметрам неудачница. У Сашки к двадцати одному обратная ситуация. Три года мутил с Галиной из Гремячинска, девка была с норовом: пыжилась, куражилась и не давалась. Замуж не шла, мозг капризами выносила. А тут ещё родители надавили, невесту подыскали. Горячо отказывался, но родители ещё горячее настаивали. Согласился, попёрся и не пожалел. Ничего так девка: справная, от мозгов до сердца невинная. Сутулилась, смущалась, губки в кровь кусала, щёки пылали. На руки посмотрел, как пальцы танцы хороводят, так и захотелось утонуть в их ласке.

Родители сосредоточены, сидят друг против друга, зубами словно азбуку Морзе выстукивают. От гнилого лука в воздухе мошкара вьётся. Все напряжены, задачи не скрывают; одним сбыть чадо в хорошую семью (трёхкомнатная квартира в Новом городе, отец возит колбасу, лично снабжает председателя горисполкома Хмелёва, мать работает в самом лучшем кафе пирожником). С такими породниться – честь. У другой семьи две цели – женить на татарке, уберечь сына от разгула и баловства.

У Гульназ голова кругом, а необычные гости ждут ответа. Мать жениха то и дело бьёт по столу ладошкой – мошкару ловит. Бах! Бах! Бах! Посуда в шкафу поёт: «чок, чок, чок». Муж её в бок тычет, к культуре призывает. А она не специально, поварской инстинкт срабатывает. Бах! Гульназ надо всего лишь сказать «да», так ведь скулу судорогой сводит. Мать Гульназ подсказывает, под столом ножкой пинает – кивай, мол, голова зачем? Кивай быстро! Христа ради, пока не передумали. Бах! Бах! Бах! Гульназ от расстрельных звуков вздрагивает, глаза опускает, лицо в ладони прячет. Хвала Всевышнему! Согласилась! Все одобрительно её успокаивают, что-то бормочут, через минуту о ней забывают, принимаются горячо обсуждать подробности свадьбы. Мать жениха вытаскивает из сумки свёрток, а в нём отрез жемчужной парчи на платье. Специально из Узбекистана припасено. Годков десять как лежит. Ткань тяжёлая, насквозь пронизанная серебряной нитью. На блеск кидается мошкара. Бах! Бах! Бах! По ткани, по столу… Отец уворачивается.

– Мы гулять, – тянет Саша Гульназ за руку.

– Сидеть, – рычит мать, глазом размер девицы оценивает, размышляет: «Ах, была б жопень поменьше, и на длинный рукав хватило бы». – С невестой надо фасон платья обговорить.

Гульназ смотрит на всех измученным взглядом, сама не знает, зачем крепко сжимает женихову руку, – уже чувствует в ней опору, большое доверие и тепло.

– Да мне какая разница, какой фасон, что по размеру впору, то и подойдёт.

И сама уже Сашку на выход толкает. Там за Поскотиной есть луг замечательный, от него тропинка вверх на каменный карьер. С вершины прекрасный закат видно. Ох, какие сегодня птицы певучие! Это соловей, это жаворонок. Вглядывается в небо, пытается рассмотреть птаху. Да куда там.

Уже через три дня без Сашки жить не может. По ночам толкаются в подъезде. А куда ещё прятаться? Площадка меж этажами как проходная комната в квартире, где дверь хлопнет – сразу конец процессу. Сначала короткие поцелуи, которые быстро утопают в бурных объятиях. Именно поэтому на свадьбе Гульназ фатой прикрывает живот. А там ещё ничего не видать, больше своей несдержанности стыдится. Девки на фабрике стойкостью хвастаются – какие молодцы, терпят до свадьбы. Гульназ не молодец, она растворяется в любимом уже на третий день.