Когда музыка затихнет (ЛП) - Малфи Рональд - Страница 12

Я вернулся к стойке и сел. Чей-то стакан воды выглядел достаточно соблазнительно, чтобы его стянуть. Я выпил половину и поставил обратно на стойку.

Джейк оказался рядом.

— Ты зеленоватый.

— Правда? Чувствую себя на миллион долларов.

— Ради протокола — я никогда ничего против тебя не имел, Холланд. В те разы, когда мы мутузили друг друга, я просто был пьян и случайно увидел твою рожу. Больше ничего.

Я вскинул бровь.

— Больше одного раза?

Он засмеялся.

— Ну, я просто говорю. Ты хороший парень. Слышал, у твоей группы дела идут в гору. Желаю тебе удачи.

Мысль показалась мне совершенно нелепой — и я едва сдержал истерический хохот.

Наверное, выражение лица меня выдало, потому что он сказал:

— Ты думаешь, будущего нет, да? Что после сегодняшней ночи ничего уже не будет.

— Можно и так сказать.

— Может, это и правда. Всё равно — я говорю, что ничего против тебя не имею, Холланд. Для того, чего это стоит.

Я повернулся к нему.

— Ценю, Джейк. А теперь садись, блядь, и выпей со мной.

— Ты уверен, что тебе надо ещё?

— Я делаю сегодня всё как надо, приятель.

— Эй, Скотт, — позвал Джейк. — Наливаешь?

Скотт лежал на старой эстраде, свернув полотенце под голову.

— Руки у тебя не отвалились, а где бутылки — знаешь, — донёсся его голос, и он даже не взглянул на нас.

— Меня устраивает, — сказал Джейк. Он перегнулся через стойку, взял два стакана и бутылку Jim Beam. Посмотрел на Jim Beam, поставил обратно и выбрал Macallan. — Раз уж идти — так по-крупному.

— Давай.

Он разлил напитки и поставил бутылку.

Поднимая свой, он сказал:

— За твою группу.

Я поднял свой.

— За твою незлобливость, Джейк.

Он засмеялся снова. Я видел серебряные пломбы у него в коренных зубах.

— Что это значит?

— Понятия не имею. Давай выпьем.

Мы выпили.

Было полночь, судя по дисплею телефона, когда мы с Джейком прикончили бутылку Macallan. Хихикая, как школьники, мы сидели, навалившись на стойку, пока Скотт храпел на эстраде, девушки тихо болтали в глубине, Деррик лежал на спине и смотрел в акустические плиты, подложив под голову куртку, Чарльз сидел один в нише, уставившись на закопчённый камин, а старый Виктор Пиблз нёс вахту на табурете перед витриной, облепленной гигантскими кровососущими жуками.

— Мне надо кое-что сделать, — сказал я Джейку, когда мы допили последнюю каплю скотча.

— В туалет?

— Нет, — сказал я. — Кое-что другое.

Я встал и прошёл неровным полукругом через зал. Тёмный коридор, ведущий к вестибюлю, манил меня. Я думал о том, чтобы пойти туда… о том, чтобы вытолкнуть входную дверь и вывалиться пьяным на улицу. Я был убеждён, что жуки не будут реальными, если я окажусь снаружи вместе с ними: они реальны лишь отсюда, изнутри, где мы сидели, как мыши-кормушки в террариуме в ожидании, когда змею придёт время кормить. Ха! Я ждать не стану.

Я покачиваясь двинулся по тёмному коридору к входной двери. Гардеробная и дверь, запертая против ночи. Верхняя половина двери была стеклянной, и двое крупных жуков цеплялись за неё, как ракушки-балянусы. Я стоял и смотрел на них, казалось, целую вечность. Даже поднял руку и побарабанил пальцами по стеклу. По ту сторону жуки поднимали и опускали гидравлические ноги. Те пушистые усики, так напоминавшие мне перья павлина, подрагивали на ветру. Одно из существ опустило жало к стеклу. Оно было с акулий зуб — такое же острое. С его кончика блеснула, как бриллиант, капля яда.

На другой стороне улицы в окне второго этажа по-прежнему горел свет. Только теперь стекло было разбито, и полупрозрачная занавеска раздувалась в ветре наружу. Жуки карабкались по зданию, и одного из них было видно уже наполовину влезшим в окно. Движения за занавеской я больше не видел. Что там раньше сказал Джейк, когда мы впервые заметили свет в окне на втором этаже? Будем надеяться, что живых много повсюду.

Я отвернулся и пошёл обратно в зал. Но не на свой табурет — я прошёл за стойку и принялся расставлять бокалы для вина вдоль одной её стороны — один за другим. Когда их набралось около дюжины, я взял шланг и брызнул воду в каждый — разные количества, всё больше по мере продвижения вдоль стойки.

Джейк наблюдал и хихикал.

— Вот это да, — сказал он. — Ты пьян. Что это ты такое делаешь?

— Единственное, что умею, — ответил я.

Я закончил наполнять бокалы и убрал шланг под стойку. Там лежал поднос с приборами; я выбрал две столовые ложки и взял по одной в каждую руку, как барабанные палочки. Я видел, как свет стойки отражается в воде и искрится на краях бокалов.

Я начал играть.

С закрытыми глазами, работая исключительно на инстинкте, я ударял ложками по бокалам, извлекая серию перезвонов, которые поднимались вверх и смешивались, образуя звук, образуя песню. Это была джазовая мелодия, которую я исполнял когда-то на пианино — прямо вон на той тёмной сцене, где сейчас спал Скотт Смит, — и она пришла так, словно была голодна. Я дал ей волю. Дал ей вытечь наружу. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как усмешка Джейка сходит на нет, уступая место изумлению… а затем безыскусному покою, пока я без усилий переводил его из одного слоя бытия в другой. Точно так же мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Скотт проснулся и теперь сидит на эстраде — той самой, где я когда-то играл несовершеннолетним пацанёнком, — и мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Деррик Улмстед сел и тоже смотрит на меня. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: девушки переместились к стойке и смотрят на меня в общем безмолвии. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: старый Виктор Пиблз повернулся на своём табурете у окна и смотрит на меня глазами-щёлочками.

Я играл. И в мыслях я был в каком-то задымлённом клубе где-то на восточном побережье, и музыка отражалась от стальных перекрытий этого безымянного клуба, смешивалась с табачным дымом и острела от чужого пота, бархатные кулисы сцены были пропитаны этим, толпа — ничто, кроме безликих силуэтов в синем свете прожекторов, барабанный бой в пальцах — эхо барабанного боя в душе, в душе, в душе…

Последняя нота прозвучала, растянувшись. Я держал её столько, сколько она хотела, сколько была способна.

Когда я открыл глаза, они все стояли и смотрели. Казалось, их молчание будет длиться и длиться, затягивая, как чёрная дыра, в которую, как говорят, уходит свет прямо в бесконечность, — поэтому я положил ложки и с улыбкой сказал:

— Надеюсь, не помешал.

— Это было прекрасно, — сказала Лорен. Потом покачала головой. — Нет. Это больше, чем прекрасно. Это было… это было сверхъестественно. То, что ты только что сделал, Том, — это удивительно.

Я вышел из-за стойки и обнял Лорен. Она ответила объятием. Потом отстранилась и посмотрела мне прямо в лицо.

— Ты дрожишь, — сказала она. — Что-то не так. Я не про очевидное.

— Думаю, хочу снова попробовать позвонить маме.

— Хорошо.

Я отошёл в тёмную часть бара и снова набрал родительский номер. На этот раз телефон звонил и звонил, никто так и не взял трубку. Через некоторое время я повесил и перезвонил. Всё равно звонило. Никто не ответил.

Я почувствовал Лорен рядом в темноте ещё до того, как она заговорила. Я чувствовал её духи. Собрал ноги под себя и сел на пол. Здесь было темно; я едва различал её лицо.

— Ты звал меня сегодня вечером, чтобы сказать что-то, — произнесла она. Голос был как у человека, говорящего по AM-радио. — Что это было, Том?

— Забудь.

— Нет. Я хочу знать. Это важно для меня.

Важно? Теперь это ничего не значило. Мы могли бы быть на обратной стороне Луны — и всё равно ничего бы это не значило.

— Скажи мне, — сказала она.

Тогда солги , — произнёс скользкий голосок в глубине сознания. Солги ей. Теперь уже не важно. Скажи то, что ей будет хорошо слышать. Скажи то, что и тебе самому будет хорошо.

Это имело смысл.