Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 24

Игнатий закрыл глаза. На этот раз — дольше. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я считал, потому что не знал, что ещё делать. Сидел и считал секунды, пока старик за столом молчал с закрытыми глазами.

Когда он открыл их, боль не исчезла. Но она сменилась чем-то другим. Чем-то, что я не мог определить.

— Валлек служил мне двадцать три года, — сказал Игнатий тихо. — Двадцать три года он был моим щитом, моей тенью, моей правой рукой. Он не был просто телохранителем. Он был… — Игнатий замялся, подбирая слово, — он был частью меня. Как рука. Как нога. Как глаз. Без него я был неполным. И теперь я неполный. Навсегда.

— Я не могу это исправить, — сказал я.

— Я знаю, — Игнатий кивнул. — Я не прошу тебя исправить. Я прошу тебя понять. Понять, что ты отнял не просто жизни. Ты отнял части других жизней. Части, которые никогда не вернутся. Дархановы дети будут расти без отца. Жена Алексеева родит ребёнка, который никогда не увидит отца. Карелин не споёт больше ни одной песни. Суриков и Белоглазов лежат в одной могиле, как лежали рядом при жизни. А я… — он замолчал, — я буду жить с пустотой, которая была на месте Валлека.

Я молчал. Потому что не мог сказать ничего, что имело бы значение. Никакое «прости» не вернёт мёртвых. Никакое «я был не прав» не заполнит пустоту. Никакое объяснение не сделает прошлое другим.

— Но, — Игнатий поднял палец, и его голос изменился. Боль не исчезла, но отошла на второй план, уступив место чему-то другому — холодному, расчётливому, профессиональному. — Но я не вызвал тебя для того, чтобы заставить тебя чувствовать вину. Вина — бесполезная эмоция. Она не возвращает мёртвых, не меняет прошлое, не улучшает будущее. Я вызвал тебя для другого.

— Для чего?

Игнатий открыл папку и достал новые бумаги. Не фотографии — документы. Распечатки, графики, карты с красными точками. Те же красные точки, которые я видел на карте у Кравцовой.

— Ты знаешь, что произошло после закрытия Ладоги-1? — спросил он.

— Кравцова рассказала немного. Ударная волна. Изменение поведения разломов. Выход мобов в населённые пункты.

— Кравцова рассказала немного, — Игнатий кивнул. — Это правильно. Она знает факты, но не понимает сути. Я — наоборот. Я не знаю всех фактов, но я понимаю суть. Или, по крайней мере, пытаюсь понять.

Он разложил документы на столе. Я видел графики с кривыми, которые уходили вверх. Карты с красными точками, которых было слишком много. Таблицы с цифрами, которые не имели смысла.

— Седьмого декабря, — начал Игнатий, — через… так сказать, некоторое количество времени после закрытия Ладоги-1, я провёл встречу с Советом Дворян. На встрече присутствовали представители Высшей организации — те самые, которые «не существуют». Они показали мне эти данные. Шестьдесят три разлома S-ранга, изменённых одновременно в двадцати семи странах. Все перестали принимать. Все начали выпускать.

Он ткнул пальцем в карту с красными точками.

— Это глобальное событие, Александр. Не локальная аномалия, не региональный сбой — глобальное. И оно началось с Ладоги-1. Не «после Ладоги-1», а «с Ладоги-1». Ладога — эпицентр. Точка отсчёта. Триггер. И ты, — он посмотрел на меня, — ты был в эпицентре.

— Я был в двадцати метрах от башни, — возразил я. — Не внутри. Не в коконе. Рядом.

— Рядом, — Игнатий повторил это слово с нажимом. — Достаточно рядом, чтобы защитить кокон от двадцати охотников. Достаточно рядом, чтобы получить системное задание. Достаточно рядом, чтобы пережить переобновление, которое, судя по твоему виду, действительно произошло.

— Вы знаете о переобновлении?

— Я знаю, что система выдала тебе уведомление о «полном переобновлении». Я знаю, что твои характеристики изменились. Я знаю, что ты стал другим — физически, ментально, возможно, духовно. Я не знаю деталей, потому что твоя система — это твоя территория, но я знаю результат.

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Вот что я думаю, Александр. Я думаю, что кокон в Ладоге-1 содержал не просто босса. Я думаю, что он содержал что-то, что способно изменять реальность. Не в философском смысле — в буквальном. Что-то, что вышло из кокона и изменило правила, по которым работают разломы. И я думаю, что ты — часть этого изменения.

— Почему вы так думаете?

— Потому что совпадений не бывает, — Игнатий чуть наклонился вперёд. — Ты пропал за три недели до Ладоги. Ты вернулся изменённым спустя неделю, после Ладоги. Ты был рядом с коконом. Ты выполнял задание по его защите. Ты получил переобновление после его завершения. Каждая точка в этой цепочке ведёт к одному выводу: ты связан с тем, что произошло. Как именно — я не знаю. Добровольно или принудительно — не знаю. Осознанно или нет — не знаю. Но связан — точно.

Я молчал. Тишина в голове молчала. Тишина в кабинете молчала. Даже часы за спиной Игнатия, казалось, замолчали.

— И что вы хотите от меня? — спросил я наконец.

— Я хочу, чтобы ты помог мне понять, — сказал Игнатий. — Не «рассказал всё», ибо я понимаю, что ты не можешь. Не «признался», ибо признание бесполезно без понимания. Я хочу, чтобы ты работал со мной. Вместе. Против того, что происходит.

— Против изменений разломов?

— Против всего, — Игнатий развёл руками. — Разломы — это начало. Выход мобов — это симптом. Болезнь куда глубже. Кто-то или что-то изменило правила игры. И если мы не поймём, кто и как, мы проиграем. Все. Не только способные, не только дворяне — все. Восемь миллиардов человек.

— И вы думаете, что я могу помочь?

— Я думаю, что ты — единственный, кто может помочь, — Игнатий посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была уверенность.

Холодная, профессиональная уверенность человека, который просчитал всё и пришёл к выводу, который не нравился, но был неизбежен.

— Ты был в эпицентре. Ты получил изменения. Ты связан с тем, что вышло из кокона. Даже если ты не знаешь деталей, ты знаешь больше, чем кто-либо другой. И ты единственный ключ, который у нас есть.

— Ключ, — я усмехнулся. — Прикольное слово. Обычно ключи не убивают людей.

— Обычно — нет, — Игнатий кивнул. — Но мы живём не в «обычно». Мы живём в мире, где разломы выплёвывают тварей в центры городов, где система переобновляет людей, как программы, где коконы высших боссов содержат существ, способных изменять реальность. И в этом мире ключ может убивать. Это не делает его менее ключом.

Пауза. Я смотрел на Игнатия, и он смотрел на меня, и между нами была пропасть, которую нельзя было перекинуть ни словами, ни извинениями, ни объяснениями. Пятерых мёртвых нельзя было вернуть. Пустоту в Игнатии нельзя было заполнить. Но поверх этой пропасти можно было построить мост. Хрупкий, ненадёжный, опасный — но мост.

— Вы хотите, чтобы я работал на вас, — сказал я. — После того, как я убил ваших людей.

— Я хочу, чтобы ты работал не на меня, — Игнатий покачал головой. — Я хочу, чтобы ты работал со мной. Разница есть. «На меня» — это подчинение, выполнение приказов, отсутствие инициативы. «Со мной» — это партнёрство, обмен информацией, совместные решения. Я не буду твоим начальником, и ты не будешь моим. Мы будем двумя людьми, которые хотят одного и того же: остановить то, что происходит.

— А если я откажусь?

Игнатий не ответил сразу. Он посмотрел на фотографии пятерых убитых, которые всё ещё лежали на столе. Потом на меня. Потом снова на фотографии.

— Тогда я сделаю то, что должен, — сказал он тихо. — Не потому что хочу мести. Месть — это пустая трата времени. А потому что ты: опасность. Человек с твоими навыками, твоими характеристиками, твоим отсутствием моральных ограничителей, это опасность для всех вокруг. И если ты не согласишься направить эту опасность против реальной угрозы, я буду вынужден направить её… — он замолчал, подбирая слово, — нейтрализовать.

— У вас не получится нейтрализовать меня, — уверенно парировал я, и Тишина молчаливо согласился.

— Возможно, — Игнатий кивнул, и в его голосе было что-то, чего я не ожидал: уважение. Не к мне — к моей силе. — Возможно, я ошибаюсь. Возможно, ты сильнее, чем я думаю. Но я прожил достаточно долго, чтобы знать одно: каждый, кто считал себя неуязвимым, в итоге ошибался. И ошибки такого рода обычно фатальны.