Несгибаемый граф. Тетралогия (СИ) - Яманов Александр - Страница 128

Ясенево встретило тишиной. Проехав насквозь большое село с недавно построенным храмом, перед нами открылась вотчина Лопухиных.

Здание располагалось на небольшой возвышенности, окружённое парком, где вековые дубы и липы перемежались с молодыми деревцами. В отличие от ярких Кусково и Останкина, здесь всё скромнее, зато уютнее. Дом – одноэтажный с высоким цоколем, окрашенный в белые и розовые цвета. Железные ворота открыты, и из них как раз выезжала повозка. Крыльцо с витыми столбами, несколько ступенек – и вход в дом. По бокам господского дома – хозяйственные постройки. Мне всегда нравилось здесь, как‑то всё по‑домашнему.

Я вышел из возка, и морозный воздух сразу ударил в лицо. Где‑то вдалеке залаяла собака, из труб вился дымок – дом жил своей размеренной жизнью. Поднявшись на крыльцо, захожу в дверь, открытую расторопным лакеем.

Меня уже ждали, что логично. Княгиня была предупреждена заранее.

– Николенька, голубчик! – Вера Борисовна стояла в прихожей, кутаясь в тёплую шаль. – А я ждала, ждала. Вчера гонец прискакал, сказал, что ты приедешь. Проходи, раздевайся скорее. Сейчас будет обед, ты вовремя. Пока же выпьем чаю.

Она обняла меня, прижавшись щекой к груди.

В прихожей было тепло, пахло деревом и сушёными травами. Вера Борисовна повела меня в гостиную – небольшую комнату, где стояла изразцовая печь, полыхающая жаром. Окна завешены светлыми шторами, на стенах – портреты предков и несколько акварелей с видами Ясенева. В углу стоит пианино. Обстановка скромная, но приятная. Княгиня любит проводить здесь время, читая книги и слушая музыку.

– Садись, садись, – засуетилась тётушка, указывая на стул. – Иван, чтоб через пять минут был самовар! И варенья смородинового, которое Николенька любит!

Слуги забегали, а я сел, вытянув ноги под столом. Неожиданно навалилась усталость. Не физическая – моральная. Но в этом доме можно ненадолго забыться.

– Ну, рассказывай, – Вера Борисовна села напротив, сложив руки на коленях. – Всё рассказывай. Что в письме не напишешь. Я знаю о твоём горе и сочувствую. Жалко Аннушку! Прибрал её Господь.

Тётушка быстро и искренне перекрестилась.

Я помолчал, собираясь с мыслями. В гостиной тикали часы, потрескивали дрова в печи. За окном резвились воробьи.

– Тётя Вера, я уезжаю. На службу. В Орскую крепость, что вблизи Оренбурга. Меня не будет пять лет, но постараюсь сократить срок. Однако это фактически ссылка, поэтому буду готовиться к худшему.

– Знаю. Слухи уже пошли, что ты выбрал армию, а не ссылку. Молодец! Я б на твоём месте сделала так же. Ссылка – это для слабых! А ты у нас сильный! Весь в деда, Бориса Петровича.

Нормальное сравнение, приятное! Всё‑таки фельдмаршал Шереметев был неординарной фигурой. Впрочем, сейчас речь о другом.

– Спасибо! Но я приехал по делу. Вернее, просить. Вы же знаете о сыне, я назвал его Александром. Пока он очень слаб, но, слава богу, не болеет.

Теперь я начал креститься, в чём был поддержан тётушкой.

Вера Борисовна первой нарушила повисшее в комнате молчание.

– И ты хочешь, чтобы я…

– Взяли Сашу к себе, – заканчиваю фразу за тётушкой. – Или присматривали за ним в Кусково. Я распоряжусь, выделю людей, кормилиц, нянек. Но нужен пригляд родного человека.

В гостиной снова стало тихо. Впрочем, тут же появился давешний Иван с самоваром и две молодые служанки, несущие на подносе посуду, сушки и варенье. Когда стол был сервирован, и нам налили душистый чай, Вера Борисовна ответила:

– Конечно, присмотрю. Понятно, что младенцу без матери тяжело. Ещё и отец уезжает. Но есть что‑то ещё?

– Фёкла и Аксинья. Они здесь часто бывают и вам нравятся. Но когда меня не будет… девочки останутся одни. Митя будет занят в вешняковской школе. А девочкам куда податься? Их положение в моём доме покажется сомнительным. Или вдруг кто‑то обидит? Они ведь не дворянки. Я хочу, чтобы воспитанницы жили у вас. Или приезжали часто и смотрели за Сашенькой. Девочки его считают родным племянником. Не хотелось бы их разлучать. За их содержание не переживайте, я выделил всем воспитанникам тёти Фетиньи денег, хотя у них есть и свои.

Вера Борисовна молчала. Смотрела в окно, где на ветке продолжали шалить воробьи. Потом повернулась ко мне.

– Дурак ты, Коля! – вдруг огорошила меня княгиня. – Неужели ты думал, что я откажусь? Ещё о деньгах речь завёл! Я ведь крёстная Аксиньи, хоть мы об этом не распространяемся. Конечно, я присмотрю за девочками и внуком. Дочери мои давно замужем и разъехались. Для меня такая компания в радость. Заодно мы твой театр сохраним. Аксинья скоро Вороблёвского и Прокофьева превзойдёт в режиссёрском мастерстве. Музицирует она точно лучше, ещё и пьесы пишет. Нам будет чем заняться.

– Спасибо, тётя!

Мы пили чай из фарфоровых чашек с малиновым вареньем и сушками. Вера Борисовна слушала внимательно мои планы, иногда кивала. Затем пошли вопросы – дельные, хозяйственные. Когда я закончил, она сказала:

– Ты молодец. Всё продумал. Но я ещё кое‑что сделаю.

– Что?

– Напишу сестрице Кате и ещё кое‑кому в Петербург. Будем ходатайствовать перед Её Величеством о снижении срока ссылки. Главное – прояви себя и веди прилично. За тобой будут внимательно следить и не простят любой ошибки.

– Тётя…

– Не спорь. Мы спешить не будем и потихоньку соберём своих людей. Знаешь ли, это слишком – отправлять знатного человека в ссылку из‑за отродья, разворовавшего имение. Ещё Караева изгнали с позором из армии, что не забыли в свете. А я помню, как Салтыков просил Петра устроить сына. Божился, что всё будет хорошо. Почему брат согласился на это – не знаю. Видно, были ещё какие‑то договорённости, мне неизвестные.

Я хотел сказать что‑то тёплое, но не нашёл слов. Просто поцеловал её сухую руку.

– Ладно, хватит нежностей, – произнесла явно довольная тётушка. – Пойдём, покажу тебе свои оранжереи. Зимой там красота – розы цветут, лимоны зреют. Может, на душу легче станет. А потом обедать. Я приказала повару приготовить твою любимую картошку с котлетами.

Мы вышли через веранду в зимний сад. Стеклянная крыша, отопление, горшки с цветами и грядки. Запах просто одуряющий! Ещё меня впервые за три недели начало потихоньку отпускать. Тоска осталась, но жизнь берёт своё. Надо продвигать изменения в обществе. А ещё у меня теперь есть сын! Надо его вырастить, воспитать и оставить достойное наследство. Думаю, Анна полностью одобрила бы такое поведение.

Глава 10

Июль 1775 года. Оренбург, Российская империя

Правильно было в песне про дороги – пыль да туман. Этого добра мне хватило на много лет вперёд. Наш караван отправился из Коломны в конце мая, погода на Оке и Волге стояла разная. Туман по утрам – густой, молочный, когда берегов не видно, а вода кажется чёрной и тяжёлой. Пыль – позже, когда свернули с Волги и потянулись по Самарке вверх, против течения. Вернее, получилось больше чем ожидали. Я не выдержал медленного темпа, с которым нанятые нами бурлаки тащили суда. Кстати, артель использовала лошадей, работала споро, без всяких стонов, о которых писал один поэт, а по совместительству мошенник, лицемер и лудоман, выигравший в карты свою жену[1].

Суматошные три месяца пролетели как миг – и вот уже пора плыть по великой русской реке. Перед смертью не надышишься, поэтому я не стал чудить. Шереметевское хозяйство спокойно функционирует без моего участия. Тётушка Вера получила доверенность на управление, а назначенные мной распорядители и ревизоры обязаны отчитываться раз в квартал или по особым случаям. То же самое касается «Русской торговой компании», «Сырьевого товарищества» и МОП. Только там мои интересы представляет Кублицкий, которого пришлось познакомить с фон Бером для получения разведданных о замыслах противника. Завод в Гусе, Мальце построят без меня. Я только связал его с мастерской в Вешняках, ставшей настоящим научно‑техническим центром, разросшимся до трёх цехов с лабораторией. В Ясенково появился Козьма Данилович Фролов – гениальный инженер и управленец, у которого возникли разногласия на Алтае.