Промышленная революция (СИ) - Старый Денис - Страница 39

Конечно, вслух никто об этом сейчас не скажет. Все будут кивать и изображать государственное радение. Но даже сейчас в высшем свете считается вполне приличным и само собой разумеющимся, когда геройский солдат используется словно бесправный крепостной. И это махровое барство цветет пышным цветом, несмотря на весь кажущийся порядок и хваленую дисциплину в петровском государстве. Эту гниль пора было выжигать.

Корней кивнул мне, сообщая, что пора, все готово. Я резко поднялся с кресла, обрывая тяжелые раздумья Совета.

— Сани поданы, господа! — бодро, громко и совершенно неожиданно для присутствующих провозгласил я. — Нынче же и поедем.

Чиновники вздрогнули и начали растерянно переглядываться. Лица их вытянулись, силясь понять, что вообще происходит и к чему эта неуместная веселость. Впрочем, особого, парализующего шока или исключительного удивления я не заметил.

Наверняка за долгие годы пребывания на службе и тесного общения с покойным императором Петром Великим эти вельможи уже выработали иммунитет к внезапным эксцентричным выходкам власти. Привыкли к монаршим «перлам». В их глазах читался лишь один настороженный вопрос: «А что на этот раз? Куда нас тащат?».

— Господа, всем на выход. Одеваться тепло, — скомандовал я, не терпящим возражений тоном. — В сани садимся строго по двое. Распределение — кто с кем присядет и поедет следом за мной — уже готово. Списки у моего распорядителя, Алексея Петровича Бестужева.

Тут же, словно по волшебству, тяжелые створки дверей распахнулись, и в Тронный зал вошел Михаил Афанасьевич Матюшкин. Теперь уже не просто генерал-майор, а произведенный мной в генерал-лейтенанты и, по совместительству, подполковник гвардейского Преображенского полка. К слову, приходящийся мне еще и троюродным братом. Так что вполне можно объяснить его возвышение.

Глядя на уверенную выправку и спокойное лицо Матюшкина, я в очередной раз не переставал удивляться: почему Петр Великий в свое время не приблизил этого человека к себе в должной мере? На мой взгляд, Матюшкин обладал всеми необходимыми качествами, которые должны быть у толкового генерала, по крайней мере, у того, кто командует ключевыми гарнизонами.

Да, его способности как самостоятельного полководца мне еще предстояло оценить в деле. Но в тех же тяжелых Каспийских походах он нигде, ни единым промахом в худшую сторону не обозначился. А для русской армии, где инициатива часто оборачивалась катастрофой, это было уже колоссальным плюсом. Но исполнительный и верный — вот что важнее.

Спустя четверть часа картина во дворе дворца была достойна кисти живописца.

Настороженно переглядываясь, кутаясь в собольи, медвежьи и лисьи шубы, весь цвет общества, весь Государственный совет Российской империи — вершители судеб миллионов людей — покорно подходили к Бестужеву. Тот, сверяясь с бумагой, педантично указывал каждому номер экипажа и попутчика. Министры и сенаторы неуклюже усаживались в широкие, выстланные медвежьими шкурами сани, запряженные отборными русскими тройками.

Морозный воздух щипал щеки, лошади нетерпеливо всхрапывали, пуская из ноздрей густой белый пар. Но бубенцов и легкомысленных колокольчиков под дугами не было. Я распорядился их снять, ну или не надевать. Всё же мы ехали не на разухабистую купеческую свадьбу. Мы ехали продолжать заседание Государственного совета, только в полевых условиях. На выезде. Чтобы всем до звона в ушах стало понятно, к чему мы идем и чего именно я хочу добиться.

Колонна троек плавно тронулась, с хрустом сминая полозьями свежий снег, и направилась по тракту в сторону будущей Гатчины — туда, где уже был оборудован новый артиллерийский и пехотный полигон.

Ехать предстояло неблизко, часа три, не меньше. И это было частью моего плана. Пока мы будем добираться до места, у этих людей, запертых по двое в тесных санях, будет уйма времени обсудить всё, что уже прозвучало в зале.

У них будет возможность без лишних ушей переварить шок от учреждения министерств. А главное — они смогут внимательно, строку за строкой, прочитать розданный им набросок военной реформы, который сейчас жжет им руки сквозь меховые рукавицы. К моменту прибытия на полигон почва в их головах будет вспахана и готова к посеву.

Рассаживая сановников по экипажам, я действовал как расчетливый кукловод. В каждые сани усаживались люди, кардинально разные и по складу ума, и по темпераменту, и по своим государственным интересам. Это не было случайностью — это была моя холодная стратегия.

Так, например, в одни сани я преднамеренно посадил упертого консерватора князя Михаила Михайловича Голицына и хитроумного, изворотливого Андрея Ивановича Остермана. Вице-канцлер Остерман был заранее, самым тщательным образом проинструктирован мной. Более того, накануне он провел со мной не один час, выступая в роли эдакого «адвоката дьявола»: он изо всех сил пытался разбить в пух и прах аргументы моей военной реформы, а я учил его отбивать эти атаки.

Теперь же, в тесной кибитке, под скрип полозьев, Остерман был обязан вывалить на Голицына весь арсенал заготовленных неопровержимых аргументов и фактов. Его задача-минимум — сделать так, чтобы князь, как главный на данный момент авторитет в армейской среде, не вздумал открыто препятствовать подписанию указа.

Задача-максимум — заставить Голицына занять хотя бы благожелательно-нейтральную позицию. В идеале же, вся эта хитрая комбинация должна была привести к тому, чтобы члены Государственного совета в итоге сами пали ниц и слезно умоляли своего монарха… да-да, умоляли меня даровать им эту самую военную реформу!

И если остальные министры, за исключением разве что Бестужева, ехали в неведении и не имели никаких четких инструкций, как вести диалоги в пути, то Остерман сейчас работал моим главным калибром, пробивая броню генеральского консерватизма.

А еще я хотел бы настолько сблизить людей своей формирующейся команды, чтобы они не отвлекались на склоки, не выстраивали разных группировок, а работали и умели друг с другом взаимодействовать. Учиться этому еще и учиться, но начинать же нужно с чего-то. С нормального отношения друг к другу, с моих уроков.

Выходит, что я везу людей на тимбилдинг. Не сморозить бы и не назвать это слово.

Наши сани резко дернулись, и снизу раздался противный, скрежещущий звук.

Бывают в жизни парадоксальные случаи, когда монарху до дрожи хочется накричать, затопать ногами и обругать подчиненного за то, что тот отнесся к своим обязанностям… слишком ответственно. Выполнил приказ точно в срок и даже перевыполнил его. Это происходит крайне редко, но сейчас был именно такой, до зубовного скрежета раздражающий момент.

Недавно, назначая на испытательный срок главой Тайной канцелярии Антона Мануиловича Дивиера, я в жесткой форме потребовал от него навести в городе порядок. По уму, конечно, расчисткой улиц должен был заниматься генерал-губернатор Петербурга, Миних. Но раз уж городские дворники оказались приписаны к полицейскому ведомству Дивиера, то я велел ему вычистить снег. И он вычистил! До основания. Хотя дай я такое задание Миниху, то и с мылом помыли бы.

В результате тяжелые кованые полозья моих саней визгливо скрежетали не по мягкому накатанному снегу, а по оголившейся, неровной брусчатке. Спасало лишь то, что камни сверху успело прихватить коркой льда, который теперь с хрустом крошился под тяжестью императорского поезда.

Пятнадцать тяжелых саней и внушительное конное сопровождение лейб-гвардии двигались по улицам шумно, с лязгом и грохотом. Я хотел, чтобы весь этот еще очень компактный, сырой, продуваемый ветрами младенческий Петербург слышал и знал: Император изволил куда-то выдвинуться со всей своей свитой.

Возможно, кто-то из обывателей, прячась за обледенелыми окнами, и подумал грешным делом, что царь тронулся головой — тащить весь цвет государства в мороз за город. Но вслух этого не осмелится сказать никто. Страх в столице сейчас стоял такой, что его можно было черпать ложками.

На днях состоялись первые публичные казни. Жестокие, средневековые, показательные.