Миротворец 4 (СИ) - Тамбовский Сергей - Страница 29

Русские сезоны

Антрепренер Дягилев немного подсуетился и организовал первую такую вылазку в Париж чуть раньше, чем в реальной ветке истории. Уже в апреле 1904 года на сцене Парижской оперы (пляс де Опера, бывший дворец Гарнье) состоялась премьера оперы «Борис Годунов» в Европе… в России ее до этого, конечно, много раз ставили, а вот в Париже нет. В заглавной роли Годунова, естественно, выступил знаменитый Федор Шаляпин, переживавший пик своей славы. В прочих неглавных ролях были заняты Алчевский, Касторский и несравненная Ермоленко-Юкина в роли Марины Мнишек.

Ажиотаж случился невероятный, билеты ушли буквально за сутки с момента начала продаж, спекулянты же потом перепродавали их в пять-шесть раз дороже. Узнав о таком успехе русского искусства, на премьеру оперативно подъехал государь-император Георгий I, а с ним и оба его единоутробных брата. Все они плюс французский президент Эмиль Лубе собрались в главной ложе Парижской оперы в семь часов вечера 21 апреля.

— Приятно все же, — начал беседу Георгий, — что поводами для встреч руководителей государств сейчас становятся события в художественной сфере, а не в политике.

— Не скажите, ваше величество, — хитро прищурился француз, — сегодня художественная сфера зачастую плавно перетекает в политическую. Ваши оперные звезды заставили говорить о себе весь высший свет нашей страны…

— А на очереди еще и балет, — скромно встроился в диалог Михаил, — там у нас звезды не меньшей величины.

— Напомните, если не трудно, — вежливо попросил Эмиль, — кто у вас там солирует…

— Пожалуйста, — Михаил вытащил из кармана свернутый лист, этой методичкой его снабдили помощники в Петербурге, — Нижинский, Карсавина, Кшесинская… это уже признанные мастера, а из молодых и подающих надежды — Смирнова, Орлов и приглашенный итальянец, Энрико Чекетти…

— Про эту вашу Кшесинскую у нас ходят самые разные слухи, — улыбнулся француз.

— Личная жизнь это личная жизнь, — не дал ему развить тему Георгий, — а профессиональные обязанности она выполняет очень талантливо, этого не отнять… кстати, послезавтра у вас тут же будет Князь Игорь, верно?

— Да все правильно, мсье Георгий, но опера будет демонстрироваться не у нас, а в Лондоне, на сцене Друри Лейн.

— Так вот, половецкие пляски из этой оперы вынесены в отдельное представление, насколько я в курсе… их можно было бы показать здесь, в Парижской опере.

Но тут их беседа была прервана началом спектакля — занавес поехал в разные стороны, и на сцене началась увертюра, а за ней хор народа в монастыре «На кого ты нас покидаешь». Все это исполнялось, конечно, на русском, но в принципе было понятно любой аудитории, проблемы тут поднимались вечные и повторяющиеся регулярно. В опере по первоначальному плану содержалось четыре действия с тремя соответственно антрактами, но устроители гастролей решили все же не так сильно напрягать публику — число действий сократили до двух, а антракт между ними оставили один. И после арии Пимена (еще одно последнее сказанье) и монолога Бориса в сцене с курантами высокие гости проследовали за кулисы поговорить с артистами и постановщиками.

— С кем бы вы хотели поговорить, мсье Эмиль? — спросил Георгий, когда они передвигались по переходам третьего этажа оперы.

— С Шаляпиным, конечно, — немедленно последовал ответ, — ну и еще с мсье Дягилевым, про него у нас тоже много слухов ходит… и если получится, то и с мадам Кшесинской тоже.

— С последней скорее всего поговорить не выйдет, — ответил Георгий, — она же в балетной части труппы занята, а сегодня опера. А с остальными скорее всего никаких проблем не будет — прошу вас…

Гостей за кулисами встретил лично Сергей Дягилев, высокий одутловатый мужчина лет тридцати на вид.

— Я счастлив видеть вас, ваше высочество, — склонился он в глубоком поклоне, — в нашем скромном коллективе.

— Не скромничайте, Сергей Павлович, — притормозил его царь, — коллектив у вас уже совсем не скромный, про него говорит весь европейский высший свет. Русское искусство, да и вся Россия в вашем лице получила прекрасную прессу и внимание. Мсье Лубе хочет побеседовать с Шаляпиным, можно это устроить?

— Да, конечно, — еще глубже поклонился Дягилев, — сейчас я все устрою…

И он скрылся за ближайшим поворотом, царь же с сопровождающими с любопытством начал оглядываться по сторонам.

— Я, если честно, — сказал он, — впервые попал в закулисье театра… а это, очевидно, декорации к Князю Игорю, — указал он на прислоненную к стене фанерку с нарисованными всадниками с пиками.

— Да, скорее всего, — подтвердил Михаил, — для половецких плясок как раз подходит.

— Русская история очень богата на события, — заметил президент, — к тому же это экзотика, нехарактерная для Европы — поэтому она так и заинтересовала французов.

— У вас тоже немало увлекательных поворотов в истории имеется, — открыл, наконец, рот молчавший до этого Николай, — вспомнить Жанну д’Арк или Робеспьера с Маратом.

Но тут вернулся запыхавшийся Дягилев, а за ним следом шел Шаляпин в гриме Бориса Годунова. Был Шаляпин хмур и явно не в духе, что не помешало ему любезно поприветствовать гостей и пригласить к себе в гримерку.

— С удовольствием зайду, — ответил ему Лубе, — никогда не бывал в гримерках.

Внутри она оказалась довольно маленькой, что было странно для звезды такого уровня. Огромное зеркало с гримировальной техникой, шкаф для одежды и постеры старых спектаклей Парижской оперы — вот и все, что размещалось на каких-то десяти квадратных метрах.

— Скажите, — начал разговор француз с неожиданного вопроса, — а как вы готовитесь к выходу на сцену?

— В физическом или психическом смысле? — улыбнулся Шаляпин.

— В обоих смыслах, — ответно улыбнулся Лубе.

— Ну если говорить про первое, то тут все просто — приехал в театр, переоделся в реквизит, гримеры нанесли на лицо нужные краски и все на этом… а если про второе… это уже сложнее. Да, бывают такие дни, когда настроения нет вообще никакого… или зубы, например, заболят… но все равно надо улыбаться и выступать для зрителей. Они же не виноваты в том, что у меня болят зубы.

— А какой-то талисман у вас имеется? — спросил Михаил, — который помогает вам в трудную минуту.

— Есть, — обнажил Шаляпин зубы в улыбке, — артисты вообще народ суеверный, мне помогает вот это, — и он вытащил из тумбочки плюшевого зайца, — это у меня с детских лет осталось, в деревне мать сама сделала. Я же из самых народных низов вышел, если вы не знали…

— А еще такой вопрос, Федор Иванович, — открыл рот Георгий, — как вам живется с такой мировой славой? Поклонники наверно прохода не дают?

— Что есть, то есть, — отвечал певец, — иногда волком хочется завыть от назойливости поклонников… но тут, как говорится у французов, ноблесс облидж — я знал, на что шел, когда начал профессионально петь.

— В Князе Игоре тоже заглавная партия ваша? — уточнил Лубе.

— Конечно, — кивнул Шаляпин, — Игоря тоже я исполняю… только этот спектакль в Англии будет. А здесь через неделю Хованщина, там я тоже участвую.

— Федор Иванович, — вспомнил о своих обязанностях Георгий, — мы в скором времени организуем в России новую госструктуру, условное название у нее комиссия по инновациям… она будет заниматься внедрением в жизнь новейших разработок в промышленности и в сельском хозяйстве. У меня к вам будет такое предложение — не согласились бы вы занять место почетного председателя этой комиссии?

— Очень интересно, — слегка оторопел Шаляпин, — но это немного не по моему профилю — где я со своими операми и где сельское хозяйство…

— Уверяю вас, ничего сложного там не будет — простое председательство два-три раза в год… ваше имя будет способствовать популяризации новых идей, больше ничего.

— Спасибо, ваше величество, я подумаю, — погрузился в раздумья певец.

Вслед за этим высокие гости перебросились еще парой слов с Дягилевым и вернулись в свою ложу.