Миротворец 4 (СИ) - Тамбовский Сергей - Страница 32

После пары бокалов пива Фельдшлоссшен (переводится, как Маленький замок в поле) началась обычная дискуссия, временами переходящая во взаимные оскорбления.

— Вы не понимаете всей глубины российских проблем, — начал Владимир Ильич, — со сменой правящей элиты там ничего не поменялось, практически ничего. Свободу и независимость россиянам сможет принести только пролетарская революция, это я вам ответственно заявляю.

— Подождите, господин Ульянов, — притормозил его излияния Плеханов, — какая может быть пролетарская революция в России, где прослойка пролетариата составляет на сегодня три процента от населения.

— Уже пять процентов, — поправил его Красин, серый кардинал фракции большевиков, получивший отличное техническое образование, — и эта доля увеличивается с каждым годом.

— Хорошо, — устало согласился Плеханов, — пусть пять… но что такое эти ваши пять процентов на фоне того, что крестьянство занимает три четверти населения. Маркс был великим теоретиком, но даже он не предполагал, что пролетарская революция может совершиться в напрочь аграрной России.

— Марксизм не догма, — опять начал спорить Ленин, — а руководство к действию. Россия в парадигме Маркса вполне может стать запальным шнуром к мировому взрыву. К пролетарской революции в первую очередь в Германии и Англии.

— Это как-то унизительно, Владимир Ильич, — подал голос Мартынов (настоящая фамилия Пинер, сын богатого еврейского промышленника-лесоторговца), — быть запальным шнуром для чего-либо… бомбой на худой конец я бы согласился стать, но шнур это совсем ни в какие ворота не лезет.

— Мне известны ваши взгляды, Александр Самойлович, — махнул в его сторону рукой Ильич, — умеренность и аккуратность во всем, как у этого… у Молчалина из Горя от ума. Великих деяний на этой основе не сделаешь.

— А вам нужны именно великие? — усмехнулся Плеханов.

— Всегда надо стремиться к максимуму, — осторожно ответил Ленин.

— А что вы думаете относительно нового поколения правящих российских элит? — поинтересовался у Ленина Федор Ильич Дан, по профессии врач-психиатр, происходил из семьи петербургского владельца аптеки на Адмиралтейском острове, он был одним из основоположников социал-демократии наряду с Плехановым.

— Вы про Георгия спрашиваете? — уточнил Ильич.

— Про него и двух его братьев, потому что по факту сейчас в Петербурге правит триумвират, как в Древнем Риме…

— Что я про них думаю, — на секунду задумался Ленин, — они ровно такие же эксплуататоры, как их отец. В математике есть такое правило — от перестановки мест слагаемых сумма не меняется… так и здесь — ничего со смертью Александра в нашей оценке не поменялось.

— Вы слышали, кстати, что на братьев было покушение в Париже?

— Газеты читаю, — кивнул Ильич, — покушение там скорее было на французского президента… но если вы хотите знать мое мнение и по этому поводу, охотно его выскажу — жаль, что вместо Лубе не застрелили Георгия.

— Наших коллег в России, — вступил в беседу Павел Борисович Аксельрод, еще один основоположник российской социал-демократии и бессменный редактор газеты Искра, — недавно пригласили во властные структуры, слышали?

— Да, была такая информация, — хмуро кивнул Ленин, — конкретно пригласили Малиновского, Церетели и Мартова. Если знаете об этом подробнее — расскажите…

Глава 26

— Я немного знаю про это, — поддержал беседу Мартынов, — Церетели и Мартов из нашей фракции, Малиновский — ваш до глубины души. У них состоялась продолжительная беседа с Георгием по окончании дебатов в Думе. Георгию понравились некоторые тезисы, которые высказал Малиновский по крестьянскому вопросу, вот он и побеседовал с ними более тщательным образом…

— Участие Малиновского в этом фарсе — какой-то позор для нашей фракции, — немедленно вылетело из Ленина, — мы будем ставить вопрос об исключении его из руководства большевиков.

— А почему собственно, Владимир Ильич? — осведомился Плеханов.

— Позвольте мне ответить, — впервые подал голос Алексей Иванович Рыков, выходец из самых низов общества, родители его были крестьянами в Саратовской губернии, — большевики категорически против любого сотрудничества с продажной и прогнившей верхушкой российской власти. Поэтому Малиновский нарушил наше партийное требование и подлежит осуждению.

— Позвольте, — зацепился за его слова Плеханов, — допустим, я понимаю термин «прогнивший», но при чем тут «продажность »? Кому российские власти продались? И кто может их купить — у них же денег и без этого предостаточно…

— Не будем цепляться за частности, — сердито отвечал Рыков, — с властями сотрудничать — себя не уважать, таково наше окончательное мнение.

— А как насчет высказывания Конфуция про черную кошку? — поинтересовался Плеханов.

— Уточните, что вы имеете в виду? — попросил Рыков.

— Неважно, сказал Конфуций, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей. Я к тому, что в нашей работе позволительны любые действия, ведущие к итоговому положительному результату… почему бы и не посотрудничать с властями, если это в наших интересах?

— Вот в этом, — с самым угрюмым видом ответил Ленин, — и заключается основное отличие вашей фракции от нашей — вы готовы сотрудничать хоть с дьяволом, чтобы достичь своих целей, мы же хотим оставить свои руки чистыми.

— Ну а все же, Владимир Ильич, — развеселился Плеханов, — вы не хуже меня знаете российские реалии на местах. Где они и где ваша пролетарская революция? По-моему на разных планетах солнечной системы они располагаются. Позиции нашей фракции как-то ближе к реальности, чем ваши беспочвенные фантазии.

— Это вам кажется… — хмуро заметил Ленин, — давайте еще по одной кружке Фельдшлоссена и разойдемся миром…

— Нет возражений, — и Плеханов оплатил еще по одной кружке для всех участников дискуссии, — но вы все же подумайте на досуге, что лучше — журавль в небе или синица в руках.

Гонконг, переговоры российской и японской сторон

В переводе это слово означает «благоухающая бухта», на самом деле это не только одноименный остров, но и часть Цзюлунского полуострова, а еще два крупных острова, один из которых под названием Лантау гораздо больше и острова Гонконг, и прилегающей материковой части. Британия забрала эту часть Китая в свою собственность в середине 19 века, основав тут город под именем Виктория. Но название не прижилось, общеупотребительным остался Гонконг.

Город постепенно рос и развивался на торговле с материковым Китаем, Кореей и Японией, но в начале 20 века все же представлял собой довольно большую деревню. До эпохи Брюса Ли и Джеки Чана, прославившего Гонконг во всем мире, оставалось еще добрых 60 лет.

Переговоры между российской и японской делегациями проходили в административном центре английской колонии, расположенной по адресу Аппер-Альберт-роуд, Гонконг-айленд. Это было здание в колониальном английском стиле с двумя крыльями по бокам и башенкой в центре. Нашей делегацией руководил граф Витте, японской — маркиз Комура Дзютаро, из семьи самураев острова Кюсю, окончил Гарвардский университет, маленький тщедушный человечек, в глазах которого, тем не менее, горел неугасимый самурайский дух.

— Как вы считаете, — спросил Витте у своего заместителя, графа Лобанова-Ростовского, — долго мы еще просидим в этой дыре?

— Затрудняюсь с ответом, граф, — отвечал ему Лобанов, — инструкции государя гласят, что он не примет никаких других итогов наших переговоров, кроме написанных им лично. А упорство японцев удивляет, если честно…

— А может, кинуть им еще какую-то кость? — задумался Витте, — у самураев же как, потерять лицо это самое страшное, что может случиться в их жизни — выход из этого один, ритуальная сеппука…

— Интересно, какую же кость мы можем им кинуть? — поддержал разговор Лобанов.

— Допустим, оставим в их подчинении часть Кореи, — начал размышлять Витте, — все равно же всю территорию этой страны в обозримом будущем мы освоить не состоянии…