Мертвец с улицы Синих Труб - Торин Владимир - Страница 5

— Тебе придется потесниться, милашка.

И тут Лео увидел, что в кофре лежит мешок и мешок этот… шевелится! Из него раздались приглушенные крики. Кричала женщина.

— Ну вот, очнулась, — осуждающе глянул на напарника Пиггс. — Ты слишком мало «Усыпальника» использовал.

— Вообще-то обычно я имею дело с покойниками! — вскинулся Смайли. — К тому же я боялся переборщить: доктор особо указал, что она нужна живой.

— Как всегда, я должен за тебя доделывать твою работу, — проворчал Пиггс и несколько раз ударил своим огромным кулаком по мешку. Крики стихли.

Похитители трупов уложили в кофр поверх мешка тело мистера Селзника и закрыли крышку.

Лео вдруг ощутил порыв вылезти и что-то предпринять, но его тут же придушила мысль: «Зачем? Это все заботы живых. Меня они не касаются. Да и что я могу сделать? Мой завод… он почти закончился…»

Леопольд Пруддс спустился обратно, отодвинул табуретку и лег. В ушах у него звучала запись стучащего сердца, которую включал ему доктор Доу. Стук все замедляется, становится едва слышным… Мертвец, который почему-то не умер до конца, вот-вот умрет окончательно…

«От меня почти ничего не осталось…» — появилась одинокая мысль в пустом чулане разума, в котором, по словам доктора Доу, все было шиворот-навыворот.

И тут в дверь этого чулана словно кто-то поскребся.

Дождь стучал по черепице, барабанил по трубам. Ворчливый привокзальный райончик Тремпл-Толл приуныл. Как и Плешивый Хью.

Кот глядел на дождь через чердачное окно, и ему казалось, что тот никогда не закончится. На улице все было темно-серым, будто бы стертым. В водостоках гудела вода, лужи постепенно расползались, по канаве вдоль мостовой плыла чья-то шляпа…

Внимание Хью вдруг кое-что привлекло, и он слегка оживился.

По тротуару, сжимая в руке зонтик, торопливо шел человек. Обогнув покосившийся фонарный столб, он перепрыгнул через лужу и двинулся дальше, минуя одну за другой двери узких кирпичных домов.

Узнав его, Хью совсем пригорюнился: это всего лишь Леопольд Пруддс из дома № 8. Пруддс был типом, о ногу которого совершенно не хочется потереться. Такие типы портят настроение котам одним лишь своим видом.

Впрочем, настроение самого Хью внезапно переменилось, и он тут же забыл обо всем на свете, когда в окне дома напротив зажегся свет. Мамаша Фернсби начала готовить ужин!

«Интересно, в каком она сегодня расположении духа? Расщедрится на кусочек сосиски? Или даже не стоит мокнуть?»

Кот все же решил рискнуть: голод перевесил временные неудобства. Выбравшись через дыру в крыше и цепляясь за черепицу, он добрался до дымохода. Там жалобно помяучил — как же он ненавидит этот проклятый дождь! — после чего сполз к водостоку и потрусил вдоль желоба. Вот и труба, которую он обычно использует в качестве моста на другую сторону улицы. Труба узкая и скользкая, но он исходил ее вдоль и поперек. Окошко мамаши Фернсби и честно заслуженный кусочек сосиски ждут его! Они так близко!

Мягкие лапки засеменили по трубе… Фут, еще фут и еще… И тут неподалеку вдруг раздался пронзительный гудок локомотива. Хью дернулся от неожиданности, его лапа соскользнула, когти схватили пустоту, и с диким визгом он полетел вниз. Три этажа и целая жизнь перед глазами пролетели как миг. Хью плюхнулся прямо в глубокую лужу, подняв фонтан брызг.

Через какую-то секунду после приводнения, визжа и воя «Сосиска-а-а-а!», промокший насквозь кот пулей вылетел из лужи и ринулся к двери дома мамаши Фернсби. Никакого кусочка! Он заслужил целую сосиску! Он ее требует! Он на нее обменял свою пятую жизнь!..

Услышав за спиной безумный кошачий визг, прорезавший шум дождя и даже гул поезда, который стучал колесами вдали, Леопольд Пруддс на миг остановился и обернулся. После чего, пожав плечами, продолжил путь.

Кошачьи драмы, как это называла бабушка, на улице Синих Труб не были редкостью. Ба часто говорила, что, если бы не коты, от скуки в этой дыре, где никогда ничего не происходит, можно было бы впасть в летаргию.

Улица Синих Труб…

Всю свою жизнь Лео прожил на этой улице. На ней он и умер. И все же он любил ее — эти подступающие вплотную друг к другу домишки, тесно стоящие двери и круглые окна чердаков, но больше всего он любил здешние крыши.

Лео частенько забирался на одну из них и прятался от упреков и осуждения среди синих из-за дешевой химрастопки дымоходов. Там его не могли достать, туда никто не поднимался, только чтобы прикрикнуть на него или наградить пренебрежительным взглядом. А он, в свою очередь, оттуда видел всех. Видел, как мистер Криггс пытается починить свой старенький экипаж «Труддс», — уже десять лет его чинит. Видел, как автоматон Уитчетов читает газету, что вообще-то несвойственно для механоидов. Видел, как Нэвилл Оули забирается к миссис Саммерс и ворует у нее сливовый джем из кладовки. Жизнь на улице Синих Труб шла своим чередом, вяло текла, как тот самый пролитый из банки джем. И только он, Мертвец, был здесь не к месту, словно неподходящий лоскут, пришитый к этой улочке неизвестно зачем…

Вот и его дверь…

По привычке поправив покосившийся номерок — ржавую цифру восемь — и стараясь вести себя как можно тише, Лео сложил зонтик, осторожно открыл дверь и двинулся вверх по лестнице.

Как он и ожидал, в доме было темно. Сейчас здесь царило так называемое сонное время, когда все семейство Пруддсов перед ужином и ночной работой разом отправлялось спать. Установленный распорядок не нарушался годами: господин Пруддс не хотел, чтобы его музыканты клевали носами на полуночных похоронах.

Лео нарочно выбрал именно этот момент, чтобы проникнуть домой и уйти незамеченным. Нельзя было допустить, чтобы его поймали, ведь в таком случае папа устроит ему настоящую выволочку и уже никуда не отпустит.

Лео так и представлял себе разговор с ним.

— И где ты ошивался, скажи на милость? — спросил бы его отец первым делом, хмуря черные с проседью брови. — Твои братья вернулись два часа назад. Они мне все рассказали! Как ты посмел?! И это после того, что я тебе велел больше такой мерзости не делать?! Мое терпение на исходе, знаешь ли! Еще одна такая выходка, Леопольд, и я сдам тебя в «Эрринхауз»…

Папа частенько грозился отправить его в «Эрринхауз», и в действительности перспектива попасть туда невероятно страшила Лео: было сложно придумать что-то хуже, чем в его состоянии оказаться запертым в палате, да еще и в смирительной рубашке.

И хоть Лео знал, что отец ни за что с ним так не поступит, он бы вяло подыграл ему:

— Только не это! Только не «Эрринхауз»!

Слегка сжалившись, папа тут же сменил бы тему и вспомнил бы о своем отце, как делал всегда:

— Что сказал бы на все это твой дед? Репутация, которую сперва он, а потом и мы с твоим дядей выстраивали всю жизнь, тает с каждым днем. Люди шепчутся, по городу уже ходят пересуды. Нас не будут звать из-за тебя!

Тут бы за Лео вступилась бабушка (она его часто защищает):

— Не злись на него, Уильям. Ты же знаешь, что он не виноват. Мальчик ведь просто болен…

— У него ничего не болит! Он не болен! Это все глупые выдумки!

Отец еще какое-то время продолжал бы возмущаться, но уже по инерции, а братья принялись бы ныть: мол, Мертвяк снова умудрился выкрутиться, — и в итоге Мертвяка отправили бы в наказание на чердак репетировать жуткий и невозможный для запоминания скорбнянс «Монокль Бальбаума». Любому несведущему подобное наказание могло бы показаться несерьезным, но для трубача проклятый «Монокль» был сущим кошмаром. Многие музыканты, пытаясь его выучить, по-настоящему сходили с ума и их на самом деле отправляли в «Эрринхауз». Дядя уверял, что Глухая Мадлен, сумасшедшая, которая играет на своей виолонтубе возле главпочтамта, свихнулась как раз таки из-за этой ужасной композиции…