Неестественные причины. Тайна Найтингейла - Джеймс Филлис Дороти - Страница 14

Дэлглиш ограничился указанием на то, что разрушать алиби — обязанность Реклесса, а не его. Элизабет молча пожала плечами, спрятала кулаки в карманы жакета и пинком распахнула калитку коттеджа «Дубильщик». Они молча шли вверх по тропинке, потом она неожиданно произнесла:

— Думаю, тело тащили вниз, к морю, прямо здесь. Это самый простой спуск к тому месту, к которому прибило шлюпку «Пеганка». Правда, последние сто ярдов убийце все равно пришлось тащить труп на себе: тут слишком узко для машины, даже для мотоцикла. Наверное, он довез его в автомобиле до луга Коулза и оставил машину там. Теперь там копаются сыщики в штатском: проходя мимо, я видела, как они ищут следы шин. Им не позавидуешь: вчера вечером кто-то оставил ворота нараспашку, утром овцы разбрелись и все загадили.

Дэлглиш знал, что удивляться этому не приходится. Бен Коулз, возделывавший две сотни акров бесплодной земли к востоку от дороги на Данвич, все никак не мог собраться починить ворота, и его овцы часто паслись на Таннерс-лейн, как на собственном лугу. В туристический сезон там царил хаос: блеющее стадо не давало проехать автомобилистам, и те отчаянно гудели, прокладывая себе дорогу. Впрочем, распахнутые ворота многим были только на руку; овцы Коулза в своей счастливой беззаботности продолжали давнюю традицию. Было известно, что во времена контрабанды табуны каждую ночь гоняли по овечьим тропам, пересекавшим Уэстлтонские болота, но к моменту утреннего осмотра акцизными чиновниками все следы конских копыт оказывались стертыми.

Вместе они дошли до изгороди, за которой находилась северная часть мыса Монксмир. Дэлглиш открыл рот, чтобы попрощаться, как вдруг Элизабет выпалила:

— Вы, наверное, считаете меня неблагодарной стервой? Конечно, она меня содержит: дает четыреста фунтов в год вдобавок к стипендии. Полагаю, вам это известно, как большинству здесь.

Спрашивать, о ком это она, было излишне. Дэлглиш мог бы ответить, что Селия Колтроп не из тех, кто позволяет своей щедрости остаться незамеченной. Но его удивила сумма. Мисс Колтроп не делала секрета из отсутствия у нее частного дохода. «Я такая бедная! — любила повторять она. — Рабочая лошадка! Из сил выбиваюсь, чтобы заработать каждое пенни…» Никто не считал, правда, что ей не хватает денег. Ее книги хорошо расходились, и работала она много, даже очень, по стандартам Лэтэма или Брайса, склонных предположить, что дорогой Селии достаточно устроиться в удобном кресле с магнитофоном — и ее кошмарный вымысел хлынет рекой, принося незаслуженно высокий доход. К книгам Селии легко было относиться с пренебрежением. Но если покупаешь чужую приязнь, а цена даже неохотного терпения — кембриджское образование и четыреста фунтов стерлингов в год, то трудиться приходится не поднимая головы. Каждые полгода по роману, раз в неделю — отрывок для журнала «Дом и очаг»; непременное участие, лишь только ее агенту удастся ей это устроить, в нескончаемых скучных толковищах по телевизору; рассказики под псевдонимами в женских журнальчиках; любезные появления на церковных базарах — бесплатная реклама с платным чаем. Дэлглиш не мог не пожалеть Селию. Ее тщеславие и показное хвастовство, вызывавшие у Лэтэма и Брайса презрительный смех, вдруг предстали жалкой необходимостью одинокой жизни, в которой не на кого опереться. Он не знал, действительно ли Морис Сетон был ей небезразличен. Упомянул ли о ней Сетон в своем завещании, тоже пока оставалось загадкой.

Элизабет Марли как будто не торопилась расставаться с ним, а расстаться с ней самому было бы невежливо, да и нелегко при ее упорстве. Ему было привычно выслушивать признания, это являлось неотъемлемой частью его ремесла. Но сейчас Дэлглиш был не на службе, к тому же знал, что те, кто сыплет признаниями, очень скоро начинают об этом жалеть. А главное, у него не было желания обсуждать Селию Колтроп с ее племянницей. Он надеялся, что Элизабет не станет провожать его до дома Сетона. По ее виду нетрудно было понять, на что идет хотя бы часть теткиных щедрот — целых четырехсот фунтов. Элизабет была в жакете из натуральной кожи с меховой оторочкой, плиссированной юбке из тонкого твида, прочных, но изящных туфлях. Он припомнил слова Оливера Лэтэма: «У Элизабет Марли страсть к деньгам. Как это обаятельно для возраста, когда все мы изо всех сил притворяемся, будто выше презренного металла!»

Она оперлась на изгородь, преградив Адаму путь.

— Да, благодаря ей я попала в Кембридж. Если у вас есть ум, но ни денег, ни влияния, как у меня, вам это не по плечу. Там место для отличников, их встречают с распростертыми объятиями. Остальным надо учиться в правильной школе, нанять правильных репетиторов, иметь право написать в заявлении на прием правильное имя. Тетя обеспечила мне даже это. У нее настоящий талант использовать людей. Ей не страшно предстать вульгарной занудой, и это, конечно, все упрощает.

— Почему вы ее не любите? — спросил Дэлглиш.

— О, ничего личного! Хотя между нами мало общего, не правда ли? Дело в ее сочинениях: романы из рук вон плохи. Слава богу, у нас с тетей разные фамилии. Для Кембриджа характерна терпимость. Даже если бы она скупала краденое, притворяясь содержательницей борделя, там бровью бы не повели. Как и я. Но эта ее колонка! Вот что унизительно! Хуже даже ее книг. Знаете, что это за дрянь? — Она перешла на противный фальцет. — «Не поддавайся ему, милочка! Всем мужчинам подавай одно!»

На взгляд Дэлглиша, мужчины, включая его самого, нередко и вправду заслуживали подобного обвинения, но он решил промолчать. Почему-то вдруг почувствовал себя немолодым, уставшим, раздраженным. Адам не хотел и не ждал компании, и если его одиночество должно быть нарушено, предпочел бы более приятное сопровождение, чем эта сварливая, всем на свете недовольная юная особа. Дальнейшее ее нытье он не расслышал: Элизабет понизила голос, и слова унесло свежим ветерком. Адам уловил только завершение:

— … полная аморальность в истинном смысле слова: девственность как тщательно сберегаемая приманка для подходящих самцов. В наше-то время!

— Сам я тоже не слишком разделяю подобную точку зрения, — произнес Дэлглиш. — Но ваша тетка назвала бы меня, мужчину, заинтересованным лицом. Ее подход по крайней мере реалистичен. Вряд ли можно осуждать мисс Колтроп за то, что каждую неделю она разражается одним и тем же советом: читательницы ведь заваливают ее письмами, требуя именно его!

Она пожала плечами.

— Понятно, что ей приходится рассуждать традиционно. За честность ей указали бы на дверь. Но она, по-моему, уже забыла, что такое быть честной. Эта колонка нужна ей позарез. У нее нет денег, кроме тех, которые зарабатывает, а романы не могут продаваться бесконечно.

Дэлглиш уловил в ее голосе тревогу и заявил:

— Я бы на вашем месте не волновался. Продажи не упадут. Мисс Колтроп пишет о сексе. Вам не нравится упаковка, но сам продукт всегда будет пользоваться спросом. Полагаю, вашим четыремстам фунтам в ближайшие три года ничего не угрожает.

Ему показалось, будто Элизабет отвесит ему пощечину. Но она, как ни удивительно, всего лишь рассмеялась и отошла от изгороди.

— Я это заслужила. Нельзя относиться к себе чересчур серьезно. Простите за то, что утомила вас. Вы, наверное, направляетесь в «Сетон-Хаус»?

Дэлглиш кивнул и изъявил готовность передать что-нибудь на словах Сильвии Кедж, если она окажется там.

— Сильвии — ничего: зачем вам оказывать услугу моей тетушке? А Дигби передайте, что у нас для него всегда накрыт стол, пока все не уляжется, если он, конечно, захочет прийти. Сегодня это лишь холодное мясо и салат, так что он немного потеряет, если не придет. Вряд ли Дигби захочет зависеть от Сильвии, они ненавидят друг друга. Сразу предупреждаю, старший инспектор: не выдумывайте лишнего. Я не прочь подвезти Дигби до дому и покормить его денек-другой, но не более. Меня не привлекают гомосексуалисты.

— Я и не думал, что они вас привлекают, — отозвался Дэлглиш. Она покраснела и поспешно отвернулась. Побуждаемый всего лишь любопытством, он продолжил: — Но кое-что меня озадачивает. Когда Дигби позвонил вам, чтобы попросить встретить его в Саксмундхэме, откуда он знал, что вы не в Кембридже?