Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 11

Без сосредоточенности и присутствия мы пропали.

Поэтому смотрите.

Смотрите, смотрите, смотрите.

Смотрите снова.

Сосредоточьтесь!

Учитесь слушать

Зенон беседовал с мертвыми. Он учился у Кратета.

А затем основал собственную школу на афинской агоре, в небольшом портике, где общался с учениками.

Там, в Расписной стое[73], он обучал двух очень разных учеников[74].

Аристон был учеником блестящим и дерзким, дарованием, какое рождается раз в поколение. Он являлся истинным приверженцем стоицизма, но больше всего на свете любил спорить. Он спорил с соучениками. Спорил с учителем. Он часто бывал прав и часто побеждал, но больше самой победы Аристон любил процесс разговора. Он славился длинными речами и бесконечными отступлениями от темы. Вопреки изречению Зенона, что каждому из нас не зря даны два уха и лишь один рот, Аристон говорил гораздо больше, чем слушал.

Был у Зенона и другой ученик, казавшийся куда менее перспективным, — Клеанф. Он пришел к философии в зрелом возрасте и не был юным гением — из-за бедности он таскал воду для поливки садов богатых афинян. В стое он был почти незаметен и уж точно не перебивал других назойливыми возражениями. Клеанф просто сидел и слушал… двадцать лет.

Он вбирал все это: тысячи лекций, тысячи долгих прогулок, тысячи бесед. Мы иногда называем такого внимательного слушателя губкой, но у Зенона была более точная аналогия. Он сказал, что Клеанф подобен дощечке с твердым воском: писать на ней трудно, но написанное держится долго.

Некоторые соученики Клеанфа, напротив, допускали ту же ошибку, что и нынешние невежественные студенты по отношению к тем, кто старше: они смотрели на него свысока, считая стариком, которому тут не место. Его прозвали ослом — за то, что медленно усваивал науку. Конечно, любой, кто имел дело с ослами, знает, что они невероятно чутко воспринимают происходящее, а вдобавок упорны и независимы. Клеанф обычно парировал: «Хорошо, что я осел: значит, я достаточно силен, чтобы тащить эту ношу»[75].

Спустя два десятилетия учебы именно Клеанфу, а не Аристону Зенон вверил будущее стоицизма[76].

Какой смысл ходить в школу или искать наставника, если вы не собираетесь слушать? Говоря, мы не слышим. Открывая рот, мы закрываем уши.

В сущности, мы захлопываем перед собой двери. Мы могли бы чему-то научиться. Могли бы узнать чужую точку зрения. Познакомиться с чужим опытом. Получить совет.

Помалкивая, мы не навлекаем на себя неприятностей. Слушая, мы уступаем эту рискованную привилегию кому-то другому.

Мы болтаем от неуверенности в себе. Оказавшись рядом с умным человеком, которым восхищаемся, мы вдруг начинаем рассказывать ему о себе. Порой даже не замечаем, с какой ловкостью он — более дисциплинированный и любознательный — задает нам вопросы, хотя мы куда менее интересны и успешны. И только по дороге домой нас осеняет: мы заняли собой весь разговор. Мы не узнали ничего нового. Мы упустили шанс.

Чему бы мы могли научиться, если бы слушали внимательнее и интересовались собеседником больше, чем звуком собственного голоса?

Вспомните спартанца, которого спросили, не глуп ли он, раз не проронил за обедом ни слова. «Только дурак не умеет попридержать свой язык», — ответил он[77]. «Будь лишь слушателем, — советовал Джефферсон своему внуку. — Держи все при себе и старайся выработать привычку к молчанию, особенно в политике». Именно так поступил Ганди, когда вернулся в Индию из Южной Африки уже известным политическим активистом. По просьбе одного из ближайших советников Ганди почти год не произносил речей и не начинал новых кампаний. Вместо этого он путешествовал по стране, где давно не жил, «держа уши открытыми, а рот на замке». Это была своего рода ознакомительная поездка с целью услышать людей и разобраться в положении дел. Жаль, что на практике подобное встречается слишком редко.

Как можно вести за собой людей, если вы их не выслушали? Зачем пытаться решить проблему, не спросив, что уже пробовали другие? Какую информацию вы заглушаете своей болтовней?

Клеанф любил цитату из Еврипида: «Тише, тише, легче ступай»[78].

Это подход истинного слушателя. Это путь к познанию.

Речь не о пустом поддакивании. Быть слушателем — не значит быть пассивным. «Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой», — писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[79]. В этой книге, особенно в первой главе, мы видим, как много Марк почерпнул у своих учителей и наставников за долгие годы. Он впитывал сказанное и обдумывал. Записывал. Годы спустя все еще прокручивал эти мысли в голове, пытаясь применить их на практике и переосмыслить по-своему.

В этом мире много тех, кто умеет красиво говорить.

И катастрофически не хватает тех, кто умеет слушать.

Американская писательница Майя Энджелоу, по ее собственным словам, в детстве превращалась в «гигантское ухо, которое просто впитывало все звуки». Ее детство было страшным и мрачным, но утешением служило время, проведенное в своей комнате: она вдыхала поэзию, слушала голоса в доме, на улице, по радио. «Я вслушивалась в акценты, — вспоминала она, — и до сих пор люблю то, как звучат люди. Для меня не существует некрасивых человеческих голосов. Я люблю их, и потому языки даются мне легко — я и правда люблю то, как люди говорят. Меня до сих пор волнует любой поющий или говорящий человек».

Нас окружают люди, которые разбираются во многих вещах лучше нас и знают больше. Нас окружают опыт и дорого доставшиеся уроки. Все пронизано обратной связью. На каждое наше действие есть противодействие.

Но, как правило, это едва уловимо.

Мир говорит с нами постоянно, но зачастую лишь шепотом. Большинство учителей не повторяют дважды, не умоляют нас сесть, замолчать и слушать.

Мы должны сами взять это на себя.

Мы должны быть открытыми.

Не будьте болтуном.

Станьте гигантским ухом.

Говорите меньше. Слушайте.

Создайте второй мозг

Все началось с того, что мать Джоан Дидион дала ей маленький блокнот, надеясь чем-то занять не по годам развитую пятилетнюю девочку. Восемьдесят два года спустя она по-прежнему заполняла блокноты.

Они помогали ей в журналистской и писательской работе. Она обращалась к ним, когда ее захлестывало горе. Записывала свои мысли после сеансов психотерапии. Брала блокноты с собой в путешествия. За годы она исписала их без счета. Когда Дидион умерла от болезни Паркинсона, наследникам пришлось решать, что делать с десятками оставшихся чистых блокнотов: писательница явно планировала продолжать, веря, что в мире еще столько всего, что нужно заметить, зафиксировать и описать.

Блокноты и карточки позволили ей накопить достаточно наблюдений и озарений для создания пяти романов, тринадцати документальных книг, киносценариев (например, к фильму «Звезда родилась»[80]) и бесчисленных статей. Как и для любого творческого человека, записи служили ей сырьем, или, используя более современный термин, «вторым мозгом», и писательница могла опереться на них в работе и жизни.

В одном из своих эссе она сравнила эти записные книжки со сбережениями на черный день, которые пополняла с тех самых пор, как в 1939 году мама подарила ей первый блокнот. «Однажды утром, когда мир покажется лишенным чудес, — объясняла она, — в день, когда я буду лишь механически делать то, что должна, то есть писать, в то утро духовного банкротства я просто открою свой блокнот, и там будет все: забытый счет с набежавшими процентами, оплаченный билет обратно, в большой мир».